Манускрипт дьявола

– В лес убежала за Маркизом. Он, подлый, как Ольгу Павловну сбросил, так сразу и ускакал. Я спешилась, а повод-то бросила со страху, вот Лунка и подалась за ним следом.

Хмурый обернулся и приказал:

– Ваня, Семен! Лошадей найти: они нам не лишние будут. А ты говори живо, где золото.

– Так дома осталось, в тайнике! Я покажу!

– Смотри, если врешь!

Мужик занес над Пашей плеть для удара, и та подняла руку, защищаясь:

– Не вру, побожиться могу! Да что ж вы, родненькие, делаете-то?! За что не верите?!

Она снова заплакала.

– Верим, верим, – успокоительно проговорил другой.

 – А ну, садись ко мне, поехали обратно.

– А как же Ольга Павловна? – всхлипывая, спросила Паша, и вокруг засмеялись.

– Вот же ты дура, девка, – почти ласково разъяснил кто-то. – Ольгу Павловну твою раки объедят. А ты забудь про нее. Поехали, мужики!

Над рекой разнесся свист, и усталые лошади поскакали назад, к усадьбе.

* * *Борис Осипович сидел в реанимационной палате, куда на этот раз его пропустили только по разрешению хирурга, и ласково поглаживал по руке спящего Максима. Когда ему сказали, что операция прошла успешно, он лишь сдержанно кивнул в ответ – конечно, иначе и быть не могло.

Танюшин сын не мог умереть.

Голова у Макса была замотана бинтами, и Борис Осипович осторожно убрал белую ниточку, которая щекотала Максиму лоб. Он не знал, что бы еще ему сделать полезного… Прошли уже сутки после операции, а Макс все никак не приходил в себя.

В палату заглянули два врача, один из которых был тот самый хирург, удалявший гематому, а за ними прибежала медсестра, и все трое окружили койку Максима, озабоченно переговариваясь. Борис Осипович нарочно отошел в сторону и не стал прислушиваться – он не хотел избыточных знаний.

Мальчик вот-вот проснется, и он не должен в этом сомневаться.

Но кое-что до его слуха все же донеслось.

– …совершенно никаких изменений, – вполголоса проговорила женщина.

– Игорь Васильевич, с чем, ты думаешь, связано…

Борис Осипович торопливо покинул палату и не услышал окончание вопроса и ответ нейрохирурга. Он дождался, пока врачи выйдут, выслушал несколько дежурно-утешительных фраз, сказанных медсестрой, и вернулся к Максиму. Лицо у того было бледное, брови страдальчески сведены.

«Просыпайся уже, а, Максимыч», – мысленно попросил Борис Осипович. Он не мог говорить вслух со спящим, но и молча сидеть не мог тоже. С сыном происходило что-то неладное, и, как ни старался он отгонять нехорошие мысли, они настойчиво лезли в голову. «Совершенно никаких изменений. – С чем, ты думаешь, связано?.. – Еще немного подождем…»

«Но операция-то прошла успешно, – сам себе сказал Борис Осипович. – Почему же он не просыпается?»

Ему снова остро захотелось курить.