Медвежья кровь

— …Весь поселок гудит о твоем якобы муже, Иль!

Мне не нужно было даже напрягать слух, чтобы услышать голос матери девушки, и теперь я заинтересованно усмехнулся, приподнимаясь на локтях, и повел носом в сторону дома, чтобы сполна ощутить, как саму Илю тут же бросило в жар. А я улыбнулся.

Врать она не умеет.

Интересно, как будет выкручиваться?

Что ответить, она нашлась не сразу, и я остро ощущал ее смущение, стыд, а еще то, что пока не мог передать словами.

Что-то похожее на трепет.

Его невесомую и едва уловимую тень.

Но даже это отозвалось в моем теле моментальным возбуждением и жаждой касаний к ней.

— А то ты не знаешь всех поселковых, мама, — в конце концов ответила Иля, но я был почти уверен, что в этот момент она не смотрела в глаза матери, а изображала самую активную деятельность на кухне. — Чего только они о нас ни выдумывают! И ладно бы что-то хорошее. Хоть раз бы."

"Ее мать в ответ только протяжно и тяжело вздохнула.

Она поверила.

И ведь Иля не солгала. Почти. Просто ушла от прямого ответа на поставленный вопрос — и только.

— Держись, любимая моя. Скоро папа вернется, и никто не посмеет даже косо посмотреть в нашу сторону, не то, что что-то сказать!

Я знал, что они обнялись и не сразу смогли отойти друг от друга. Чувствовал их беспомощность и то, как отчаянно они боролись и стояли против всех людей и этих обстоятельств, на самом деле став друг для друга необходимой поддержкой и опорой.

Они были хрупкими. И сильными одновременно.

Их ненавидели в поселке за то, что завидовали. И хотели. Считали высокомерными и слишком заносчивыми лишь по той причине, что они обе слишком отличались от всех жителей поселка.

Признаюсь, что даже я задался вопросом, каким образом родители Или попали в эту глушь и почему остались здесь, не стремясь вернуться в город. Ведь даже по тому, как говорила ее мать, становилось ясно, что она образованная и очень интеллигентная женщина.

Свою хрупкую, невесомую натуру Иля унаследовала от матери.

Она продолжала что-то говорить о своей работе, о людях в поселке, а я снова улыбнулся. Широко и хищно. Потому что Иля не могла сконцентрироваться на словах матери.

Она продолжала думать обо мне.

О том, через что нам предстоит пройти вдвоем.

И я знал, что скажу ей правду — мне тоже будет нелегко. Мы будем бороться вместе за то, чтобы ее жизнь и жизнь ее брата остались неприкосновенны.

Теперь эта идея пленила меня.

Забрала все мысли, заставляя нервно рыскать по лесу, чтобы просто успокоиться.

Я сам мог найти себе еду, что было куда удобнее и избавляло девушку от неловких попыток приготовить то, что мне понравится. Едва ли она до конца понимала, что я ем только живую, еще сопротивляющуюся плоть тех, кто был слабее меня и не смог убежать.

Морковка и фасоль — это, конечно, прекрасно.