Мертвопись

Волей случая попав в Ромашино, Евгений-Тумирей узнал от местных про Пьяный лес, куда ромашинцы старались даже не заглядывать. По местным поверьям, там водилось «черт знает что», поэтому даже днем оказаться в Пьяном лесу было чрезвычайно опасно. И он понял: это именно то, что он так долго искал. Узнав у ромашинских грибников, в какой стороне находится это место, Евгений немедленно отправился туда.

Впервые выйдя на поляну, окруженную деревьями с невероятно искривленными стволами, Тесакин вдруг ощутил какое-то необычное внутреннее состояние. Было одновременно и страшно, до дрожи во всем теле, и при этом же ощущалась какая-то непонятная эйфория.

И он там остался, несмотря на все услышанные им деревенские страшилки. Построил себе просторную, благоустроенную землянку, а из нарубленных в дальней роще молодых дубов – увиденную во сне «воронку».

На этой поляне Евгений-Тумирей прожил несколько лет в полном одиночестве. Скучать не приходилось. Нужно было летом запасти на зиму дрова, заготовить какое-то пропитание. Жил на заработанное ранее. Его потребности были очень скромны, поэтому расходы не тяготили.

Свободное время Тесакин проводил в размышлениях о вечном, в долгих медитациях. Однажды, смастерив себе шаманский бубен, он начал медитировать под его пронзительный, ритмичный стук и вдруг понял, что так куда легче войти в транс и связать свой разум с астралом.

Года четыре назад, случайно узнав от одного из ромашинцев про Виталия Лунного, он вспомнил, что в его подразделении в Афганистане служил солдат с такой необычной фамилией.

– Виталий Лунный служил у вас? – шагая по тропинке, удивленно переспросил Гуров.

– Да, он служил в моем батальоне… – утвердительно кивнул Тумирей. – У одного ромашинца я взял машину напрокат и поехал к нему. Его я сразу узнал. Узнал и он меня, хотя и с немалым трудом…

С Виталием у них состоялся долгий, задушевный разговор. Лунный рассказал о своей жизни, показал картины. Они произвели на Тесакина очень сильное впечатление. Одну из картин – афганский пейзаж – Виталий подарил своему бывшему командиру.

– А где он сейчас, этот пейзаж? – поинтересовался Крячко.

– В моем доме, в Щеколдинке, – ответил Евгений-Тумирей.

 – Хранить в землянке такое ценное полотно было бы глупостью.

– Секундочку! А как же «Портрет Вечности»? – изучающе взглянул на него Лев. – Он, по-вашему, не мог пострадать в землянке?

– Вы не поверите, но в недалеком времени я собирался его вернуть. Да, вернуть! Сейчас в землянке условия вполне приемлемые, а ближе к осени я планировал отвезти картину в Проклово и отдать работникам музея.

– Допустим… – перешагнув через упавшую на тропинку валежину, утвердительно кивнул Гуров.