Мертвопись

– Вы подозреваете, что он может быть причастен к смерти Лунного? – Лев сразу уловил перемену в его настроении.

– Ну, как сказать?.. Обвинить его в том, что он каким-то образом мог, например, отравить Виталия, я, конечно, не могу. Но почему-то есть такое внутреннее ощущение, что, раз уж Виталий не согласился на переезд за границу, то… Ну, получилось ли как в той драме про бесприданницу: так не доставайся же ты никому? – развел руками художник.

– Проверим… – пообещал Гуров. – Если, разумеется, удастся найти хоть какие-то концы. Вольдемар Анатольевич, раз уж речь зашла о том непонятном психопате и японце-«искусителе», может быть, вы и их нарисуете? Это нам могло бы очень пригодиться.

Сможете?

– Смогу! – кивнул старик и достал из сумки пару листов чистой белой бумаги. – Как это не смогу? Хорошему человеку, который за нас заступился, грешно не помочь.

Он сосредоточенно начал водить по бумаге карандашом, выводя контуры лица мужчины с диковато-рассеянным взглядом и всклоченными волосами. Покончив с портретом психопата, Линкс начал рисовать лицо японца. На оба рисунка у него ушло менее получаса.

К удивлению Гурова, в это же время к нему подошел худощавый лопоухий паренек, который вручил ему еще один портрет итальянца. Впрочем, это было абстрактно-символистское нечто, лишь какими-то деталями передающее отдельные черты лица Джованни. С трудом удержавшись, чтобы не рассмеяться (ситуация один в один походила на кадр из «Приключений принца Флоризеля», где художник-абстракционист представил принцу «портрет» негодяя Клетчатого), Лев тем не менее поблагодарил и за эту работу.

Некоторое время подождав, пока Гуров осмотрит его «творение», абстракционист осторожно поинтересовался:

– Ну а нам теперь как быть? Продолжать сворачиваться?

– Нет.

А зачем? Можно снова разворачиваться. Если что – сошлетесь на меня… – Дав ему свою визитку и попросив живописцев звонить, если вдруг кто-то из них вспомнит что-то дельное, Лев помахал художникам рукой и зашагал к парковке.

Разумеется, с точки зрения ортодоксального чиновного буквоедства этот вернисаж едва ли имел какие-то права на существование. Согласно всем бюрократическим «традициям» его можно было проводить, лишь оформив кучу разрешительных бумаг.

Но, если подходить к этому вопросу с точки зрения нормального, здравого смысла, запрет выставляться на этой части бульвара наверняка выглядел бы абсурдным. Художники вели себя тихо, не сорили, не создавали каких-либо помех пешеходам, не провоцировали нарушений общественного порядка. Наоборот, обилие самых разных полотен действовало, можно сказать, облагораживающе на всех тех, кто оказывался рядом.