Михаил Карпов

Так заведено издавна,И который уж годОн на лентах, не изданный,Не сдаваясь, живет.А на кладбище встретятсяИ кликуша, и тать,Чтоб к певцу присоседиться,Ведь ему – не прогнать.Каждый ищет угодного…Но когда тяжело,Из плеча несвободногоПрорастает крыло.Не Хлопуша, не Гамлет здесь,Кем мы знали его,А похож он до крайностиНа себя самого.С обнаженными нервамиОн, представший на Суд…Кони вожжи повырвалиИ несут… И несут…Рука Высоцкого протянулась к столу, взяла бутылку с недопитым виски, будто сама по себе, и…остановилась. Отдернулась, как обожглась. Высоцкий прокашлялся, и хриплым, каким-то искаженным голосом спросил:

– Будут помнить?

– Будут.

Живые цветы на могиле – круглый год – ответил я грустно, будто говорил сейчас со смертельно больнм человеком. Впрочем – а разве он не был смертельно болен?

– Тогда может я все-таки не зря жил? – губы Высоцкого дергались, будто он старался не зарычать, не сорваться в крик.

– Кто знает, Володя? – так же грустно сказал я – Кто знает, зачем мы в этом мире? Хочешь, я тебе расскажу анекдот о предназначении человека? Возможно, что ты его знаешь, но все-таки…

– Давай! – выдавил из себя бард, все еще силясь с собой справиться.

– Умирает человек, мужчина. Попадает на небеса, предстает перед ликом Бога. Бог отправляет его в рай, но мужчина, уже уходя оборачивается, спрашивает:

– Господи, можно задать тебе вопрос? Скажи, Всемогущий, каковым было мое предназначение на Земле? Для чего я жил?

– Помнишь, ты в поезде ехал в командировку в Краснодар?

– Помню, Господи!

– Ты пошел в вагон-ресторан пообедать, а сосед попросил тебя передать ему соль.

– Помню, да…я передал!

– Вот!

Высоцкий не улыбнулся.

Я – тоже. И Золотухин был молчалив и грустен.

– Печально. Это очень печально! И что, ничего нельзя сделать? Совсем ничего?! – Золотухин глубоко вздохнул, потер глаза – неужели нельзя его спасти?

– Думаю, можно – пожал я плечами – Только он сам не хочет, чтобы его спасли. Он как самоубийца идет к краю пропасти, шаг за шагом, шаг за шагом. Володя, ты слабый человек. За твоей жесткой, и даже грубоватой натурой скрывается слабак. Ты боишься жизни, ты спасаешься от нее в алкогольном дурмане, а скоро будешь спасаться в наркотическом блаженстве.

И я не знаю, что с этим можно поделать. Ты не перестанешь пить, даже если тебе тысячу раз рассказать, что ты убиваешь себя.

– Ты первый раз меня видишь! Как ты можешь знать, кто я и что я? – рыкнул Высоцкий, и лицо его исказила злобная гримаса – Как ты смеешь, молокосос!"

"– Мне пятьдесят два года, Володя – тихо сказал я, и Высоцкий вдруг осекся, видимо вспомнив, перед кем он сейчас сидит – Я видел многое, и такое, от чего тебя бы вывернуло наизнанку. Я убивал, и меня убивали. Я видел смерть.