Мир, где нет тебя

В свои двадцать три года он гонял по улице на скейте, мог упасть, подняться и продолжить с того же места. Он умел заряжать людей позитивом. А уж если хотел внимания, то от него невозможно было отделаться. Паша становился невыносимо милым, смешным, делал всё для того, чтобы его не воспринимали всерьёз, а в это время ужом проскальзывал в твою жизнь, и вскоре человек переставал понимать: а как это, без него?

С Ланой именно это и случилось. Да и появился Вересов не вовремя. Как раз в тот момент, когда она обдумывала их с Ваней брак, когда приходила раз за разом к неутешительным выводам, в то время, когда они начали ругаться с особым пылом, а бывало, даже дрались.

То есть, дралась она, а Ваня фыркал и отмахивался. Не от неё, нет, а от её доводов и желаний. Это было куда обиднее. Он выслушивал, потом уходил, не собираясь вникать в глупые придирки скучающей женщины, а Лана оставалась наедине со своей неудовлетворённостью, понимая, что время идёт, а ничего не меняется."

"К Пашке Вересову она не испытывала никаких чувств, кроме зависти. Скрытой и не совсем чистой. Но завидовала она не его жизни и материальной обеспеченности, Лана завидовала его внутренней свободе и смелости.

Понимала, что никогда такой не будет. Чтобы махнуть рукой и в одночасье уехать, куда глаза глядят. Искать другое счастье. Лана от своего счастья была зависима и очень боялась его потерять. И другая любовь ей была не нужна. Да и не было в их отношениях с Вересовым любви, и с его стороны в том числе. Он её захотел. Как-то вдруг загорелся, захотел, как всегда с ним и бывало, и отдался бы своей страсти с головой, если бы не одно существенное «но» – его дружба с Ваней. Именно из-за неё Лана далеко не сразу поняла, что что-то изменилось, что-то происходит, и что друг мужа смотрит на неё совсем не по-дружески. Пашка ел её глазами, разве что не облизывался, и, признаться, он первый объяснил Лане, что она красивая. Ей и раньше об этом говорили, и Ваня говорил, но Ваня это Ваня, мужу положено говорить такое. Сама себя Лана красивой не считала, симпатичной, милой, у неё была красивая улыбка, но красота, о которой со временем начал говорить Пашка – это нечто другое. Она, в свои девятнадцать, одетая в простенькие джинсы и футболку с ушастым зайцем из «Плейбоя», которого раньше изображали на каждом шагу, даже на кроссовках, не понимала, о чём он говорит. К тому же, Пашка не держал её за руку, не заглядывал в глаза, она попросту не позволила бы этого, он говорил про её красоту с присущей ему горячностью и азартом. И советы давал.

– Ты должна это почувствовать, ты должна это впитать в себя. Ланка, ты с ума сойдёшь, когда поймёшь до конца.

Она хохотала над ним.

– Обязательно сойду!

– Дурочка, – фыркал Пашка. Качал головой.