Мир и война

Конечно, этого следовало ожидать. Девочка растет в глуши, никого кроме мужичья не видит, для нее и Фома Фомич – исправный кавалер. А тут смазливый юнош, пострадавший на войне, в щегольском мундире. И разговор у него милый, что уж душой кривить. В такого всякая барышня втюрится. А все же Катиной было досадно, что ее Сашенька, ни на кого не похожая, ведет себя, как обыкновенная дурочка.

Не ревность терзала Полину Афанасьевну – боязнь. Ну как влюбится Саша всерьез? Не окончится ли оно болью и разбитым сердцем? Это сейчас Митя с нею сахарный, потому что она его обихаживает и других девиц рядом нет. Но ведь она, бедняжка, некрасива. И по светским меркам генеральскому сыну не ровня. Род Ларцевых и богат, и знатен, и ведом государю. Ах, добром это не кончится!"

"Принялась Катина занимать внучку разными заботами, давала по десять поручений на дню. Потолкуй-де с бабами насчет оспяной прививки для ребятишек, полечи заслуженную пожилую кобылу Настасью Петровну, поучи смышленого поваренка Сидорку грамоте и прочее такое, от чего Александре отказаться было нельзя. Расчет у Полины Афанасьевны был на то, что внучка станет меньше бывать наедине со своим предметом, а тем временем кость заживет и можно будет отправить Дмитрия Ипполитовича от греха подальше. Есть и пристойная причина: он ведь офицер, не дай бог нагрянут французы – в плен заберут.

Только проку из этих маневров не получилось. Сашенька поручения исполняла, но треклятый Ларцев всюду таскался за нею. Еще хуже вышло. Бабушка смотрела из окна, как идут они рядышком – она взволнованная, он невозможно красивый, с рукой на эффектной черной перевязи – и хмурилась.

Помощь явилась от кого и не ждала – от Фомы Фомича.

Вышло это так.

Митенька изъяснялся по-русски хоть и правильно, но немножко странно, будто чужеземец. Как-то однажды Полина Афанасьевна за ужином ему раздраженно говорит:

– Что это вы, сударь, русскую поговорку коверкаете? «Ради милого дружка семь миль не околица»! У нас, чай, не Англия, у нас считают на версты.

Раздражилась она, потому что досадный юноша поговоркой про милого дружка ответил на Сашенькин нежный вопрос: не утомительно ль ему было под дождем нести к ней на дальнюю конюшню зонтик.

Ларцев хозяйке застенчиво улыбнулся:

– Виноват, мадам. Я ведь до тринадцати лет своего возрасту обитал в Лондоне. Мой батюшка состоял товарищем нашего посланника графа Воронцова. Учился я в английском пансионе, среди туземцев, и по-русски стал говорить лишь по возвращении в Москву.

Фома Фомич, до сего момента тихо пивший пиво, при слове «Лондон» встрепенулся, да как затараторит с прапорщиком на своем наречии. И после от нового собеседника уж не отлипал.