Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Я порой бываю совершенно несносной. Словно границы проверяю, за которые могу ступить в своем отношении к другим. И особенно я становлюсь жестока к тем, кто…, - Анна запнулась. Могла ли она отнести к этой категории Андрея, она не знала. Поймет ли он ее или нет, но она все же продолжила. — Становлюсь особенно жестока к тем, кто питает ко мне слабость. Я словно пытаюсь найти некие доказательства того расположения ко мне, о котором они говорят, проверяю их слова, их чувства. Я верю им и не верю. Моя беда в том, признаю. Я никому не верю. Никому, кроме папеньки и Петра.

Они никогда не причинят боли, не обманут, не предадут. А другие могут… могут! Потому и стараюсь ударить прежде, чем ударят меня…"

"Андрей продолжал смотреть в дождь, но Анна заметила, как дрогнул уголок губ мимолетно, как шевельнулись его пальцы, еще крепче обхватывая локоть.

— А вы… К вам несколько иное, Андрей Павлович. Я мучаю тех, не чувствуя ничего, кроме последующего за тем легкого сожаления о содеянном. А вас… вас я мучаю, мучаясь сама. Я не ведаю, что творится со мной. Когда вы подле меня, я хочу и убежать из комнаты, и остаться рядом, с вами.

Когда вы говорите со мной, я забываю о своем неверии, а вспоминая, злюсь на вас, на саму себя за то. Я хочу вам верить, Андрей Павлович, и в то же время не желаю этого, памятуя о том, чем обернулась моя вера в прошлый раз, когда я была так открыта, так доверчива. Я знаю, что равнять вас и… вашего товарища по полку немыслимо, но не могу не делать того. Оттого вдвойне желаю оттолкнуть вас от себя. Из-за того, что вы носите тот же мундир. И тогда, в церкви. Я сперва увидела не вас, а мундир. И только после разглядела… только после.

Анне вдруг безумно захотелось, чтобы он все же повернулся к ней, обнял, крепко прижимая к себе, внося в ее душу тот покой, который она ощущала только в его присутствии. Но Андрей даже не шевельнулся, так же без единого ответного слова слушая ее речь, и тогда она сама, забывая обо всем, кроме того, что он так рядом, что он так нужен ей ныне, шагнула и уткнулась лбом в его руку, чуть ниже бахромы эполет.

— Почему вы молчите, Андрей Павлович? — прошептала она с надрывом. — Не молчите, умоляю вас. Я не знаю, почему рассказала вам о том.

Никому прежде я не говорила об этом. Пусть лучше думают, что я такая… такая злая, гадкая… И я такая отчасти. Вы сами говорили, что у меня много ликов, voil`a comme je suis

[255], не спорю, — а потом замолчала, осознав, что сейчас убедит его не в том, чтобы простить ее, а совсем в ином, замолчала, собираясь с мыслями.

— Вы доводите меня до бешенства, Анна, — вдруг заговорил Андрей, но она не подняла головы, боясь взглянуть на него отчего-то. — Такой ярости я до того еще не испытывал в присутствии женщины.