Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Андрей жадно пил эту удивительно вкусную родниковую воду, не обращая внимания на то, что залил и ворот, и верх мундира, что намокла рубаха под тем. — На Тульщину отправил я мой цветник. Пусть там переждут лихое время. Сам же здесь буду. Вы часом, Андрей Павлович, Петра Михайловича моего не встречали? А то последнее письмо аж две седмицы назад получил от него, да и сердце ноет что-то. Непокойно ему, сердцу моему. А может, что и поле сожгли давеча… Целое поле зерновых. Подчистую…. в золу…. в пепел…

Андрей только промолчал в ответ, передал бокал тут же шагнувшему к нему Ивану Фомичу, отводя взгляд от лица Михаила Львовича.

Снова ширилось в груди чувство вины, словно это лично он, Андрей, был виноват в том, что сожжено целое поле зерновых, лишая Шепелева хорошего урожая, что вскоре приедут в эти земли французы, и неизвестно, какая судьба ждет самого помещика этого имения с этим приходом.

— Она будет жалеть, что не увидела вас, — прошептал вдруг в ухо Андрея Михаил Львович, когда на крыльце обнимал на прощание будущего зятя, благословив перед отъездом. И от этого тихого шепота сердце Андрея вдруг прыгнуло в груди высоко, а потом забилось учащенно.

Он не мог не взглянуть снова на окна спальни Анны, а потом проговорил тихо в ответ:"

"— То только к благу ныне. Пусть будет столь далече от этого места, сколь возможно.

В ночь перед сражением Андрею не спалось. Он долго ворочался сбоку на бок, пытаясь уснуть, но вскоре оставил эти попытки, стал просто лежать, запрокинув руки за голову, прислушиваясь к редким звукам, что долетали до его уха.

— Не спишь? — спросил из темноты голос Римского-Корсакова, который, видимо, тоже безуспешно пытался провалиться в сон.

— Не сплю, — подтвердил Андрей, доставая из-под рубахи кольцо, что висело на шее на толстом шнурке. Он часто гладил пальцем эти камни, и от этого простого движения в душу приходило какое-то странное спокойствие.

— Как жаль, — вдруг произнес голос Павла. — Как жаль, что многое не сделано до сих пор. Вот лежу и думаю, сказал бы кто — Павел Александрович, год до войны, ну пусть полгода… многое бы переменил, ко многому по-иному бы…

— Что это ты, Павел Александрович, разговор какой дурной заговорил, — заметил Андрей, в то же время ощущая в душе то же сожаление, что снедало ныне штаб-ротмистра.

И отчего он тогда не стал ухаживать за Анной ранее, еще той зимой? Отчего не сделал ничего, чтобы переменить судьбу еще тогда, на Рождество? Отчего даже не станцевал с Анной ни единого танца, потакая своей гордыне и обманчивому взгляду на нее? Ни единого танца…

Андрей закрыл глаза и представил залу в доме Шепелевых с множеством зеркал, в которых отражались мундиры и фраки, легкие и воздушные платья, многочисленные огоньки свеч в люстрах. Пусть будет бал.