Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Что можно было подумать о том? Так и вы ошиблись, увидев совсем не то, что на самом деле есть! Как же не хватает молодости этого умения зрелости — говорить и слушать! Все образуется, ma chere… и поднимайтесь с пола, сделайте милость старухе. Не хватало подхватить горячку!

— Только вы можете помочь мне! — воскликнула Анна, когда они с Марьей Афанасьевной под руку возвращались в натопленные комнаты дома. Сжала в волнении ее локоть, за который поддерживала графиню. — Вы — моя надежда на то, что эта размолвка завершится…

— Нет, ma chere, поверьте мне, я только могу поспособствовать, чтобы Андрей склонился к вам, чтобы выслушал вас без предубеждения, что ныне, вестимо, имеет, — покачала головой Марья Афанасьевна.

 — Но вашу ошибку вы можете поправить только сами. Только вы можете довершить то, что начну я. Мой вам совет, Аннет, напишите к нему! Он ныне под Дорогобужем. Письмо быстро дойдет."

"— Под Дорогобужем? Вы получали от него вести? — спросила Анна, с трудом сдерживаясь, чтобы не забросать графиню вопросами. Сердце забилось сильнее в груди. Как он? Благополучно ли соединился с полками? Не ранен ли под Вязьмой, куда намеревался ехать, вести о сражении под которой они недавно получили?

— Он в здравии, благодарствие Царице Небесной.

Соединился с армией под Вязьмой и сызнова стоит в арьергарде, в резервах, ему на огорчение, горячей голове, — тихонько рассмеялась Марья Афанасьевна, а потом посерьезнела, взглянула на Анну. — По глазам вижу, спросить желаете, есть ли о вас в тех посланиях строки? Есть, да только не те, что вы бы хотели знать. Лишь о здравии вашем и семейства вашего справляется. Более ничего. Оттого и говорю, что именно вы писать к нему должны.

— Да как можно, право, — смутилась Анна вдруг. — Писать к нему? Не знаю, могу ли я ныне, когда положение так неясно…

— О приличиях задумались? — усмехнулась графиня. — Что-то не думали вы о них, когда устроили тот скандал, когда кольцо в спину бросили Andre! — и тут же пожалела о своей несдержанности, когда заметила боль в глазах своей vis-a-vis, укорила себя за злой язык. К чему было беспокоить рану, которая еще даже не начала затягиваться? Но вслух более ничего не сказала, только похлопала легонько по руке Анны, понудила идти далее по анфиладе комнат, через нетопленные покои, стремясь поскорее выйти к теплу и согреть больное колено.

Более они не говорили о том. Графиня не желала настаивать, решив, что Анна сама должна решиться, что ей следует делать дальше, по-прежнему уверенная в том, что именно та обязан идти на примирение первой. Свою правоту в чужую голову не вложить, вспомнила Марья Афанасьевна поговорку и уступила ее истине, что было редкостью для нее.