Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

 — Когда ты была больна, когда лежала в постели в горячке, я вдруг понял, что не могу так поступить с тобой. Не простил бы себе после… Все думал и думал, как бы выйти из положения. И полагаю, что нашел путь.

— Каков он? — поинтересовалась Анна. Она тоже думала пару последних дней о том положении, в котором оказался брат и вся семья из-за этих долгов, что ныне висели над их головами Дамокловым мечом. Но помимо продажи собственности в голову не пришло ничего путного. Или заклад. А еще были драгоценности, ее личные и принадлежавшие фамилии несколько поколений.

О господи, даже подумать было страшно!

— Дома в Москве, — проговорил Петр, глядя в глаза Анне, наблюдая за ее реакцией на его слова. Она только слабо улыбнулась уголками губ и добавила:

— И земли в Тульщине. Пусть у иных голова болит насчет беглых."

"Петр взял ее за руку порывисто и коснулся губами ладони, благодаря за понимание и поддержку, которую он и не надеялся получить от сестры ныне.

— Но как это сделать без ведома отца? — нахмурилась Анна. — Я плохо понимаю в имущественных делах, но разве без согласия владельца позволительно то?

— Тут два пути есть только, ma petite soeur, — мрачно проговорил Петр, сжимая ее ладонь.

 — Либо мы говорим отцу о долгах и получаем его позволение на продажу, либо… творим это втайне от него. Мне тоже не по нутру это. Но подумай сама — не убьет ли его известие о положении дел существующем да о тех векселях, что на руках у князя? Да, согласен, мне надо было думать обо всем ранее, но… Я буду каяться за те два года еще не один десяток лет, поверь мне! И нет мне прощения за то, к какой пропасти я привел нашу семью… Прости меня, Анечка, ради Бога, прости меня! Если б мог — на коленях молил бы о том!

— Бог простит, Петруша, — снова улыбнулась мягко Анна.

 — А коли он простит, то разве можно мне обиды таить?

Петр склонился снова к ее рукам, стал целовать ее ладони, а она ласково коснулась губами его холодного лба, прямо под волосами, а после обняла, как когда-то ранее.

— Прости еще за то, что так сложилось с Олениным, — глухо проговорил Петр. — Я не должен был говорить тебе. Я не хотел того…

— То воля Андрея Павловича и только.

И моя вина, — она отвернулась к окну, не желая показывать брату, насколько глубока рана в ее сердце, насколько больно ей даже думать о том, что происходит где-то в данную минуту. Когда-то она писала, что будет счастлива, если даже он отыщет свое счастье в другой. Ныне же понимала, что лгала самой себе. По крайней мере, сейчас она не была готова думать о том, что он с кем-то без ревности и злости, пожирающей изнутри ледяным огнем.

— Есть ли возможность все исправить? — тихо спросил Петр.