Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Никогда более она не наденет его на палец…никогда более! Ничего не осталось от той любви, что захватила ее тогда так нежданно, обожгла душу пожаром. Только пепелище, как те черные остатки сарая для сена, что только и были после того пожара ныне. Прах и пепелище. Но Господи, как позабыть мне то лето, те руки и губы? Как не думать о том, что могло бы быть…?

Глава 30

Петр уехал в Москву в последних числах ноября, аккурат в Сойкин день, как звала его Пантелеевна, верившая во все приметы, что когда-то рассказывала ей еще бабушка в темной избе, прядя кудель.

— Сойка-вещунья летает нынче, — говорила она, помогая Анне с платьем, застегивая ряд маленьких пуговок на спине той.

 — К чьему окошку прилетит, тому и доля выпадет счастливая! Прикажи окошко-то отворить, просыпем пшена-то. Приманим до себя соечку…

— Не хочу, — покачала головой Анна. — Не хочу ни сойки, ни доли счастливой. Все едино ныне стало.

Знала ведь, что нельзя думать о худом, но все же отчего-то казалось, что не будет им более добра, не войдет в этот дом снова счастье. Не отпустит так просто из своих рук Петра князь, не позволит платить в рассрочку.

А еще Анна до полусмерти боялась, что брат едет ныне почти один — только пара гайдуков помимо кучера при карете. Деньги-то немалые повезет по разоренной дороге от Москвы. Поговаривали, что лихих людей в эти дни развелось — не сосчитать по пальцам.

Или такое настроение пришло в ответ на громкие рыдания Полин, что вдруг расплакалась в передней, когда провожали Петра. В голос расплакалась. Как по покойнику завыла, неожиданно подумала Анна и перекрестилась тут же, гоня прочь подобные мысли.

— Не переменила решения своего? — спросил Петр, когда уже стояли на крыльце, ожидая пока подготовят в возке место для путника, положат горячие кирпичи, поставят погребец со снедью, что собрала Татьяна в дорогу для барина.

Он положил Анне ладони на плечи, заставил взглянуть в глаза. — Еще есть время, подумай! Еще можно все поправить, ma chere… еще можно. Если пожелаешь, он сумеет простить…"

"— А я? Я смогу ли простить? — резко спросила она. — Поступай, как решили. Обратной дороги ныне нет. С Богом, mon cher, езжай с Богом! — она расцеловала его в щеки, а после размашисто перекрестила.

Долго стояла на крыльце, кутаясь в шаль, глядя вслед отъезжающему возку. И боролась изо всех сил с желанием послать кого-нибудь вдогонку брату, сказать, что переменила решение, что не желает расторгать договор. Пусть лучше будут проданы земли под Москвой! Но не остановила, не крикнула, никого не послала вслед. Ушла в дом, ожидая пока подадут к крыльцу сани, чтобы в церковь ехать.

В храме было тихо, только иногда потрескивало пламя тонких свечей, что горели перед образами, лишившихся своих богатых окладов.