Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Вот и ныне сидел за столом, на котором на салфетке стояла бутылка темного, как кровь, крепкого вина, и то и дело подливал в свой бокал.

— Толки! Все боятся их. Этих языков чужих, этих шепотков за спиной. Даже отец боится. Нет, не спорь! Дай мне сказать! — взмахнул Петр рукой, видя, что Анна хочет возразить ему. — Оттого и продолжал давать балы, как предводитель дворянства, все эти праздники и вечера. Невзирая на расходы, что влекло то за собой. Ну как же! Предводитель же! Не пристало не давать те. И я… я ведь тоже боюсь этих шепотков. Этого марания в дегте на виду у всех! И ты… себе ж в ущерб, себе во вред… нам всем во вред… Люди! Что скажут люди!

— Позволь мне позвонить, чтоб унесли вино, — заметила Анна мягко.

 — Похоже, кто-то хлебнул лишку.

— Je n'en puis plus mais

[484], - с явным отчаяньем в голосе произнес Петр, и она застыла на месте, не взяла колокольчик в руки со стола. — Я словно в паутине — чем более верчусь, тем более запутываюсь… во лжи, в предательстве, в подлости! И тебя в это впутываю, ma papillon

[485], в подлости свои впутываю. Это ведь подло, что делаем ныне… Подло, а делаю я.

Потому как иначе не могу. Не могу, как бы ни желал того! Ты знаешь, что такое «лифостротон»?

— Место суда, верно? — ответила Анна, и Петр кивнул.

— Местечко в клубе. Голгофа для таких, как я. Кто не в состоянии выплатить то, что требуется по чести. На доску запишут имя, и всякий будет знать, что вот он, тот, кто не по чести живет. Ибо долг карточный — долг чести, и не отдать его… Лифостротон! — он хлопнул рукой по колену, даже не поморщившись от боли, которую сам же себе причинил. Долго сидел, глядя в никуда. Сохраняя молчание, что повисло в комнате.

Только после заговорил, по-прежнему не глядя на сестру."

"— Я часто думаю в последнее время, отчего я жив? Отчего не умер там, на поле от гранаты? Или в лазарете. Отчего пережил то, отчего многие сходят с ума — дичайшую боль, когда резали плоть и ломали кость? Все было бы проще всем ныне. Всем в этом доме! С мертвецов не взыскивают долг. Мертвецам все едино… Вам бы было проще. Разве ж обездолил бы князь старика и девицу? И честь бы Шепелевых была сохранена, и никто не глядел на это имя на черной доске… Все за грехи мои. А их не перечесть, ma chere.

Ты ведаешь, что у меня был ребенок? Девочка. Маленькая кроха, которую я никогда не видел. Аделина, дочь Модеста Ивановича, была ей матерью. Я только ныне стал понимать, что погубил ту девицу ради минутной прихоти. Не должно детям рождаться не по любви, из каприза. Я был жесток тогда. Поиграл тогда и отбросил в сторону, словно неугодного ныне для игр солдатика. Отец тогда им дом купил в Москве. А меня хлыстом… по лицу и хлыстом! Я ведь тогда худые вещи говорил и об Аделине, и о ребенке.