Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

— Laissez, je vous prie (Оставь, прошу тебя (фр.)). Над дураками грешно смеяться, а я везде в дураках, — усмехнулся Андрей.

— Именно! — чуть стукнул его в плечо кулаком Кузаков. — Не пойти в адъютанты, надо же! Ездил бы со штабом нынче. Порох нравится нюхать, верно?

Нет, дело было вовсе не в том, но Андрей не стал возражать своему собеседнику, только улыбнулся уголками губ. Уйти в адъютанты, пусть и в штаб армии? Нет уж. По-прежнему быть среди своих солдат, чувствовать бешеный бег крови в очередной атаке, когда еще неясно, насколько благосклонной будет к нему судьба в тот миг — это ли не лучше для офицера?

— Все равно в полку тебе не остаться, mon ami, — продолжил Кузаков.

 — Слыхал я давеча от моего знакомца из адъютантов Витгенштейна, что на тебя представление готовят в генерал-майоры. А далее кто ведает, как оно повернется?

— C'est ca, mon ami (`Eменно, мой друг! (фр.))! Фортуна имеет переменчивый нрав, как и любая женщина. Никто не ведает, чего она пожелает для тебя следующим днем.

Ему ли не знать того, как никому другому, вдруг подумалось Андрею. Он думал, что все уже определенно, что ничего не переменится для его судьбы, которую он выбрал себе.

И в который раз судьба посмеялась над его планами и стремлениями. «La fortune et l'humeur gouvernent le monde. Причем, une humeur de femme» (Судьба и прихоть (каприз) управляют миром…. Прихоть (каприз) женщины (фр.)), вспомнились ему собственные слова. Все верно, все так и вышло…

Где-то в кружке офицеров у широкого стола (хотя по чести будет сказать, что это была просто дверь, снятая с петель в доме ближайшего селения и положенная на козлы) дрогнули струны семиструнки. А потом до уха Андрея донеслись первые звуки музыки, заставившие крепче стиснуть свой бокал.

Он возненавидел этот романс тут же, как услышал в саксонских землях. Каждую его строку, каждое слово…

В первый раз, когда он выслушал его с начала до конца, он думал, сердце все-таки разорвется от той боли, что терзала тогда, мешала дышать. Только вино могло принести облегчение. И другие объятия. Но это был неверный путь. Путь в бездну, в которую Андрей все летел и летел еще с позапрошлой осени, надеясь поскорее удариться о дно и расшибиться насмерть. А дна все не было.

— Пойду проверю готовность солдат к завтрашнему дню, — он спешил уйти отсюда, от собравшихся здесь офицеров гвардии, чтобы не слышать тех слов, что вскоре будет петь мужской голос.

И не рвать себе душу, которая и так за эти годы превратилась в лохмотья. Боль уже была не так остра, но все же была. Сидела где-то внутри, в глубине сердца и тихо ныла, когда память услужливо подкидывала очередной жестокий дар. Успел выйти вон до того, как вывели первую строку: «Несчастным я родился…»

Небо было на удивление безоблачным, мигало с высоты бесконечным множеством звезд — малых и больших.