Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

А Анна стояла. И он молчал, терпя физическую боль, ничего не сказал ей, не объяснил.

И о том, что он не выделяет никого из привезенных в Москву девиц, желала знать, опасаясь прочитать обратное. Она знала, что Андрей редко бывает в Собрании и на частных балах и никогда не принимает участия в танцах по причине увечья. Но уже успел получить славу одного из желанных холостяков Москвы («что немудрено на фоне отсутствия в России многих офицеров армии», как подмечала Анна, отчего-то злясь, читая эти строки). Прочитала Анна, что очень часто вокруг него собирается небольшой кружок из мамаш и их девиц, которых те пытаются хоть как показать лицом, раз не могут продемонстрировать это на паркете бальной залы.

Удивительно, но желая похвастать тем фактом, что по старому знакомству Катиш всегда подле Оленина в этом круге, Вера Александровна, как казалось Анне, совсем забылась, кому она пишет эти строки."

"— Мы часто бываем с визитом у Олениных и порой делим с ними ложу в театре. Madam Olenina благоволит к Катиш по-прежнему, несмотря на явную неприязнь, которую питает к нашей фамилии с того самого случая. Когда она забывает о том, становится вполне любезной и приятной особой, — читала тогда Анна, и мадам Элиза морщилась недовольно.

Какая бестактность писать об этом Анне! Словно не помнит о том, как были связаны когда-то семейства Шепелевых и Олениных!

Мадам Элиза только раз озвучила свои мысли Анне, но та только головой покачала в ответ. Пусть вспоминать об Андрее и прошлом было очень больно, но и не знать она не желала. А Анне было очень важно знать, что он в здравии… и что по-прежнему никого не выделяет из сонма юных прелестниц, свезенных в Москву на сезон.

— Видите, мадам, — пыталась пошутить Анна.

 — Что Господь не делает, все к лучшему. Не останься я в деревне, эта мадам Оленина изрядно заледенила бы меня своей неприязнью. И упаси Боже, такую в belle-m`ere

[562]заполучить, верно?

— Аннет! — поднимала недовольно брови мадам Элиза, показывая тем самым, что Анна ведет себя неподобающе, что переходит границы в своем злословии. А сама едва сдерживалась, чтобы не притянуть к себе ее и не поцеловать в веки, стирая из глаз ту боль, которую та так и не сумела скрыть при реплике. Бедная ее девочка! Она всю ночь тогда проплакала после отъезда Оленина в Москву, уверяя толи мадам Элизу, вытирающую ее слезы, толи саму себя, что так и должно, что ей совсем не больно уже.

— Зачем ты отвергла его? — спросила в ту ночь Анну мадам Элиза. — Ведь так желала услышать то, что он сказал. Что любил тебя, ma petite, любит ныне!

— Чтобы не возненавидеть его после. Я не хочу… я бы не снесла, чтобы моя любовь к нему умерла… чтобы переродилась в ненависть при виде его неприятия Сашеньки и при осознании того, что истинно моего ребенка он бы отверг tout net.