Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Отдать от себя он их не сумеет ни в чьи руки, а хранить… хранить означало снова и снова возвращаться назад, к тому, что уже давно следовало забыть…

Жемчужина снова тускло блеснула в очередном всполохе яркого света, словно напоминая о себе и той, кому она когда-то принадлежала, и Андрей сжал пальцы в кулак, пряча ее от своего взгляда.

«..Ты, mon cher Andre, не умеешь прощать…», когда-то говорила ему тетушка, отговаривая от брака с Анной, и он был вынужден признать, что Марья Афанасьевна во многом оказалась права. Нет, не умел он прощать. Потому что простить — означало для него понять и принять.

Он чувствовал себя последним подлецом на всем белом свете, особенно в тот день, слушая, как Анна произносит те слова о сыне. Подлецом, потому что вынудил ее на этот шаг, понимая, что только от необходимости угодить ему Анна отрекается от дитя, устраняя препятствие к их возможному браку, неважно какие причины ее толкнули на тот.

Но и иначе… видит Бог! Иначе он тоже не мог! Постоянно помнить о том, что она была с другим… любила другого. И те слова, что сказала Андрею в парке, уверяя в собственной невиновности перед ним, даже те слова она уже когда-то говорила в письмах другому.

Он слушал их тогда, и ему казалось, что в нем медленно сплетаются два чувства, совсем как ранее. Любовь и ненависть. Желание прикоснуться к ней, к ее коже, ее волосам или убежать прочь от этой злой и расчетливой красоты, которая так открыто и смело пользовалась своим очарованием. Заставить Анну замолчать, закрыв ей рот своей ладонью, или так же молча слушать далее, пытаясь изо всех сил не думать о том дне, когда он слышал схожие слова. Слова из письма другому…

Мог ли Андрей закрыть на глаза на эту ложь и принять оливковую ветвь перемирия? Мог ли впоследствии уподобиться ли брату и жить в браке, притворяясь, что не видишь уловок и лжи собственной супруги, что не замечаешь ее обманчиво-невинных взглядов? Нет, он решительно не смог бы так.

Плохой из него притворщик. Только тот, кому нет никакого дела, может притворяться так искусно. Он бы определенно не сумел и, в конце концов, сделал бы и ее, и себя несчастными, ненавидящими друг друга за поломанные судьбы, как ненавидела отца его мать."

"И надо бы позволить ей стать женой Чаговского-Вольного, которого, как Андрей был наслышан, Анна привечала так радушно еще этой зимой.

Пусть стала бы княгиней, как задумала, давая князю надежды на нечто большее, чем просто знакомство! А потом сам же себя одергивал — за Чаговского она определенно пойдет из нужды, от отчаянья… а Андрей хотел, чтобы она была счастлива. Глупо! Господи, как же глупо! И еще глупее убеждать самого себя, что он делает все это исключительно из долга да по чувству вины перед ней. За ту ночь под этой крышей, за схожую грозу…

«…- Прости меня.