Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Хотя я бы советовала тебе подумать о том хорошенько. В мужа ведь дом войдешь… будет ли он рад такому дару невольному? Насколько я осведомлена, его сиятельство…

— Madam ma tantine, ca suffit! S'il vous pla^it, ca suffit!

[645]— вдруг прервала ее речь Анна, и Вера Александровна даже на миг дара речи лишилась от подобной дерзости. — Я понимаю, вы искренне убеждены, что его сиятельство наиболее предпочтительная кандидатура для моей будущности. Я и сама была убеждена в том еще недавно. Но, мадам, я не могу… я просто не могу стать его супругой.

— Разве у тебя есть выбор, ma chere? После всего, что сотворено тобой.

После того, что позволила думать, — холодно осведомилась Вера Александровна, разозленная упорством Анны.

О Бог! Неужели она не видит всех преимуществ брака, который предлагался ей? Ведь судя по тому, что узнала в Милорадово Вера Александровна, она ошиблась в Москве, когда так спешно открыла Оленину планы князя Чаговского-Вольного в отношении Анны. Коли б было что, то мадам Павлишина тотчас проведала бы. А так… За месяц проживания бок о бок в одном имении — il n'en est rien

[646]! Только себе боль сердечную заработала да мигрень из-за переживаний…"

"И потом — Анна ничуть не переменилась, как обратила внимание на прогулке Вера Александровна.

Сперва, верно, была тиха на удивление, и глаз не поднимала лишний раз, но чем дальше отъезжала от Милорадово их коляска, тем больше менялась Анна. Она уже не скрывала своей радости от ветерка, бьющего ей в лицо, засверкали глаза, расправила плечи и спину и привычным уже Вере Александровне взглядом («вон я какая, смотрите-ка на меня») то и дело окидывала едущих вровень поезду из колясок всадников.

Даже Софи, сидящая возле той, отчего-то стала взбудораженной этой поездкой, отбросив привычное спокойствие и степенность. Они вместе рассмеялись, когда ветер, будто играя с Анной, сбросил у нее шляпку с головы, ленты которой та ослабила. Катиш же была хмурой и неразговорчивой по обыкновению, только краснела, когда встречалась ненароком взглядами с кем-то из всадников, то и дело бросающих взоры на их коляску. Вера Александровна понимала, что она может быть не в духе еще и от того, что та, которую Катиш полагала своей близкой подругой, ныне подле Анны, и, судя по виду их, тем было вполне достаточно общества друг друга.

— Вы должны сказать Аннет, маменька, — прошептала Катиш Вере Александровне, когда коляски уже прибыли на луг, и все спешивались, чтобы размять ноги после поездки. — Она ведет себя неподобающе вовсе…

В это время Аннет сходила из коляски, приняв руку одного из приглашенных в Милорадово офицеров, поблагодарила того взмахом ресниц и благодарной улыбкой с легкой ноткой кокетства, скользнувшей в той.