На осколках разбитых надежд (СИ)

И Людо ничего не должен об этом знать!

— Почему? — только и смогла произнести Лена, все еще пытаясь выровнять дыхание после танца. Сначала она думала, что Кристль ей не ответит. Так и уйдет молча наверх, из подвала. И только на самой последней ступени немка произнесла тихо:

— Считай это моей жертвой, которую я приношу ради моих мальчиков. Быть может, кто-то там, в Советах, поможет моему Вилли. Или Паулю в этом проклятом лагере в Польше. Господь, он же все видит. Он будет милостив, я верю. И он вернет мне сыновей.

Военнопленные и в этот раз выдержали паузу, опасаясь ловушки.

Только спустя три недели, под самое Рождество, Кристль нашла в тайнике ответ русских, написанный на клочке бумаги, испачканном углем. Вместо простого ответа на вопрос Лены о том, есть ли среди них Константин Соболев, ей написали имена и года рождения всех, кто попал в плен немцев и трудился в глубине немецкой горы под Фрайталем. Она читала их, и сердце сжималось больно с каждым прочитанным именем. Ни ее брата, ни Коти не было среди пленных. Но ее боль не угасла к концу списка, не сгорела в короткой вспышке радости от понимания этого. Наоборот — в финале длинного списка, который занимал полностью две стороны запачканного углем обрывка бумаги, это чувство только усилилось. Потому что там были и имена, помеченные крестами.

Страшный знак, что человека, носившего это имя, больше не было в живых.

«Чтобы наши родные знали. Передайте, Катя!», — написал кто-то еле разборчиво в конце этого длинного списка. Сначала Лена не поняла, зачем ей написали это, ведь у нее никак не было возможности осуществить эту просьбу сейчас. И только спустя несколько минут осознала страшную и горькую подоплеку этих слов.

Пленные написали это, понимая, что до долгожданного освобождения могут не дожить, не вытерпев голода и издевательств, с которыми каждый день сталкивались в лагере. У нее, оставшейся на свободе, пусть и обманчивой, было больше шансов встретить своих после долгожданной конца войны, который маячил на горизонте сладким обещанием после стольких побед, названных в радиопередачах из Москвы.

Лена переписала этот список трижды своим ровным и красивым почерком. Один раз на немецком языке, на всякий случай, и два на русском.

Спрятала эти списки по своим тайникам в доме Гизбрехтов — в книгу под «люгер», который до сих пор было боязно брать в руки, в щель пола в своей спальне и за буфет в столовой.

— Ну? — спросила шепотом Кристль тем же вечером, когда плечом к плечу занимались мытьем посуды после ужина. — Твой брат. Он там, в лагере?

Лене недолго пришлось думать над ответом, глядя в мыльную воду так, словно там, где-то между тарелками было спрятано решение вставшей перед ней дилеммы.