На осколках разбитых надежд (СИ)

Обычно все происходило быстрее, рассказывал ему шепотом доктор при осмотре, обдавая то и дело неприятным запахом перегара. В форте Цинна задерживались недолго — от пары недель до месяца максимум. Камеры здесь не пустовали никогда. Изменников рейха хватало, особенно в последние месяцы. Кто-то позволил себе бросить неосторожную фразу «пораженческого характера» или хранил при себе запрещенные книги или листовки, кто-то был замешан в действиях против безопасности рейха, кто-то отказался выполнять приказы начальства, а кто-то дезертировал с фронта или уклонялся от призыва, не желая воевать.

В форте содержались не только ожидающие суда, но и те, кто уже побывал перед лицами судей и получил свой приговор: отправку на фронт для продолжения службы в рядах «испытательных войск 500», так называемых штрафных батальонах, пересылку в исправительные лагеря для дальнейшего заключения или расстрел во дворе тюрьмы. Рихард хорошо запомнил тот самый первый день, когда он услышал залп выстрелов, и затем дикий нечеловеческий вой отчаяния и злости других узников, прокатившийся по тюрьме от окна к окну. Никто не знал, чем закончится заключение в этих стенах, но всем было ясно одно — отсюда никто не возвращался на свободу. И короткое следствие с последующим жребием о том, как быстро ты умрешь и насколько мучительно, казалось одновременно и благом, и злом. Потому для всех было так удивительно, что узник камеры под номером 27 так долго задержался в ней в ожидании суда.

— Полагаю, что вашу судьбу определенно решают не здесь, — доверительно шептал доктор, когда прослушивал легкие Рихарда. Ему повезло — бронхит отступил, пощадил его, в отличие от соседа в камере 28.

Тот сгорел от пневмонии буквально за считанные дни, простудившись в холодных стенах форта либо в камере, либо под ледяным душем в подвале, куда водили заключенных раз в неделю. Только тогда, во время еженедельной помывки, и можно было отследить, как часто меняются соседи по камерам.

Говорить друг с другом было строжайше запрещено, потому узнать, кто и за что из них оказался в этих стенах, было нельзя. Но все же иногда можно было переброситься шепотом, чтобы хотя бы не сойти с ума в том, что их окружало. Например, узник камеры 28 был осужден за то, что привез с Восточного фронта листовку со списком попавших в плен товарищей и призывом прекратить войну.

Ему было всего девятнадцать, это был глупый мальчик, выросший единственным ребенком в семье и не видевший жестокости, пока не попал на фронт. Он заметил имя сына соседей в этой листовке и сохранил ее, чтобы показать тем, когда попадет домой в ближайший же отпуск после ранения. Именно соседи и донесли на этого мальца, как рассказал Рихарду всезнающий тюремный врач.