На осколках разбитых надежд (СИ)

Счет шел буквально на секунды, он торопился и все же допустил ошибки, отталкиваясь ногами от самолета при прыжке. То ли самолет чуть сменил траекторию, то ли ветер бросил Рихарда обратно на машину, но его ударило с такой силой в спину, что вышибло дух. А потом он снова ударился обо что-то, но уже головой, теряя сознание. Ему повезло из последних сил перед этим вторым ударом дернуть вытяжной трос, выпуская полотно парашюта. Иначе бы он просто разбился при падении. А так отделался очередным легким сотрясением мозга, сильными ушибами поясницы и левого плеча, когда его, потерявшего сознание, изрядно протащил по земле ветер, играя в куполе парашюта.

— Значит, это правда? — допытывалась мать, навестившая Рихарда в госпитале в Берлине в первый же день, как ему разрешили посещения. — Ты теперь в «эскадре самопожертвования»? Как ты мог так рисковать своей жизнью? Разве ты не понимаешь, что твоя роль в ином? Что больше пользы для рейха ты принесешь на фронте? Сущее безумие быть испытателем чужих идей, пусть и на благо государства! Оставь это фанатикам и безумцам, Рихард!

Удивляться тому, откуда мать знает секретную информацию, не было ни сил, ни желания.

Потому Рихард ничего не сказал, а только приложил палец к губам, призывая ее молчать по этому поводу. Но она все же удивила его. Когда вдруг неожиданно уткнулась лицом в его плечо и залилась тихими слезами. Рихард не видел ее с марта, когда они были на пышном приеме в рейхсканцелярии по случаю Дня Памяти Героев, и поразился тому, как мать изменилась за эти месяцы. Сильно похудела, осунулась, хотя по-прежнему держала высоко и гордо голову, а спину прямо. Впрочем, эта слабость, которую она вдруг себе позволила, быстро была прогнана прочь, и баронесса стала прежней хладнокровной представительницей старого прусского рода.

— Я поговорю с рейхсмаршалом Герингом, — решительно заявила она, стирая пуховкой пудры следы слез на своем лице в отражении маленького зеркальца. — Ты все-таки «Сокол Гитлера»! Они должны были отказать тебе в этом! Твоя жизнь — особенно ценна!

— Ты помнишь, о чем мы говорили после моего выхода из тюрьмы? — тихо ответил он. — Это не мое добровольное желание, мама.

Это плата за то, что не нахожусь сейчас в трудовых бараках. Ты можешь не верить мне, как и прежде, но это факт. Я не принадлежу себе, мама. У меня нет права выбора. Впрочем, у меня его почти не было и раньше, верно? Лишь иллюзия…

— Я прошу тебя!.. — баронесса подошла к двери его индивидуальной палаты и выглянула за нее осторожно, проверяя нет ли кого-то за ней. А потом повернулась к нему, бледная, с дрожащими уголками губ, выдававшими ее волнение с головой.