На осколках разбитых надежд (СИ)

Еще сложнее поднять крышку и положить пальцы на клавиши, замерев напряженно на какие-то минуты. Но разве можно было сейчас отказать матери?

Рихард полагал, что не сможет играть из-за поврежденной руки. И действительно в первые мгновения совершал промахи, вызывавшие в нем досаду и легкую злость, но все же сумел приноровиться со временем и вернуть прежнюю легкость пальцев в беге по клавишам. Музыка с каждой нотой проникала куда-то по кожу, распахивая заново затянувшиеся раны. И вызвала призрак Ленхен, из-за чего Рихард страшился поднять глаза на зеркало над инструментом.

Потому что он знал, что не увидит ее лица в отражении как когда-то. Никогда уже не увидит…

Мелодия прервалась. Он начал другую — легкий вальс Шопена и снова остановился, с трудом переводя дыхание из-за воспоминаний, которые тот вызывал.

— Знаешь, я ведь никогда его не слушала, этот вальс. Я его столько раз слышала на занятиях, но именно не слушала. Никогда не думала, что в нем столько всего отражено за каждым звуком. А когда ты играл, я вдруг услышала. Почувствовала сердцем. Лето. Солнце. Отблеск луча в отражении воды.

Легкость. Счастье. А ты? Что слышишь ты в этом вальсе? Что ты чувствуешь?

Тогда он ничего не сказал в ответ на это признание Ленхен. Зачарованный блеском ее глаз и тем, что читал в глубине ее взгляда, он не мог не поцеловать ее в тот момент, наслаждаясь каждым мигом того момента. Но сейчас Рихард сказал бы именно это, чувствуя всем своим существом, насколько велика его тоска и бездонна его потеря.

Бег пальцев по клавишам прервался, и в комнате повисла звенящая тишина. Тогда он не понимал этого до конца, а в эту минуту пришло понимание, что музыка для него теперь — это все она.

В каждом звуке. В каждом такте. Неважно какого композитора или какой эпохи. Теперь он слышал в музыке Ленхен. Ощущал ее каждой частицей своей души.

— Прости, мама, не выходит, — произнес Рихард глухо, поднимая вверх ладони и показывая в зеркало встревоженной матери поврежденную руку. — Давай лучше послушаем записи настоящего музыканта, а не такого любителя, как я, да еще так фальшивящего нещадно сейчас."

"По мнению Рихарда, лучше всего Шопена играл, как ни странно, русский.

Но пластинки с записями концерта Рахманинова не было в коробке, как тщательно он ни искал. Пока баронесса со странными напряженными нотками в голосе не попросила поставить Альфреда Корто[190]. Рихард ничуть не умалял его таланта, но, наскоро пролистав пластинки, он понял, что и коллекция граммофонных записей была тщательно прорежена на предмет «сорняков», и остались только пластинки исполнителей, лояльных режиму рейха, как французский пианист, или композиторы, чья национальность была угодна режиму.