На осколках разбитых надежд (СИ)

Я не подниму такой вес, — убеждала она Кристль, убирая очередное платье и кофточку, оставшееся из прежних богатств погибшей Мардерблат в ""наследство"" Лене.

— Ты сможешь всегда это обменять на еду или на что-то другое полезное, — настаивала Кристль. — Кто знает, как там сейчас в Советах. Не хочешь брать одежды лишней, возьми несколько кусков ткани. Ношенное еще подумают взять, а вот ткань — завсегда да с руками. И не забудь пальто взять. И ботинок зимних на меху.

Лена не стала напоминать привычно запамятовавшей Кристль, что и то, и другое она еще зимой сменяла на муку и сахар на рынке Дрездена.

Но ткани взяла, не желая огорчать немку. А вот свои пуанты, которые не надевала на ноги уже несколько месяцев, так и оставила на полке в шкафу, завернутыми в платок. Сначала, правда, был порыв забрать их. Где она найдет танцевальные туфли сейчас? А потом одернула себя, что нет пользы потакать глупым мечтам. Ноги давно уже не знали прежней нагрузки, не становились как раньше, не стало прежней развернутости. С мечтой о сцене нужно попрощаться, оставив ее здесь, в темноте шкафа.

— Долгие проводы — лишние слезы, — проговорила Лена, когда они вышли в туман из дома с Гизбрехтами к дорожке, у которой ее уже ждал Костя.

 — Так говорила моя мама."

"— Твоя мама была мудрая женщина, — ответила Кристль, уже начиная плакать. Лена не стала говорить, что это русская пословица, а просто обняла женщину, которая столько всего сделала для нее и которая стала ей такой близкой за последние два года.

— Останься, Лене, — попросила Кристль в последний раз с каким-то надрывом в голосе. Но Лена только покачала головой в ответ и повернулась к Соболеву, явно нервничающему из-за затянувшегося прощания.

Происходящее вдруг стало напоминать какой-то сон. Вот из туманной поволоки шагнул к Лене Соболев, недовольно поморщившись при виде ее привычно завитых локонов и светлого шелкового платья под бархатным пальто. Вот он спешно потянул Лену за локоть из объятий Кристль, и та растворилась в тумане, как и Пауль за ее спиной, и домик с руинами вместо второго этажа, в котором Лена провела столько месяцев и столько пережила. Постепенно скрывались в тумане улочки Фрайталя, по которым она ездила на велосипеде на работу — развалины домов, горы битого кирпича, вздыбленные кое-где мостовые, которые еще не успели отремонтировать.

А вот на станции было уже не сильно похоже на сон — слишком громко, суетливо и многолюдно, несмотря на ранний час, и облака тумана, к которым присоединился паровозный дым, уже стоявшего на перроне поезда.

— Наш вагон — третий, — это было единственным, что произнес Костя с момента, как они ушли с Егерштрассе. Он по-прежнему держал ее за локоть, словно опасался, что она вот-вот вырвется и убежит, переменив решение.