Мой любовник

У него было чувство, что он говорил… но по какой-то причине все, что он мог слышать ― это тихое журчание пролитой воды, пока он умоляет женщину остаться с ними… ради ее дочери, ради надежды на будущее, ради связи, которую они с Торментом готовы были с ней наладить, чтобы она никогда не была одинока.

Почувствовав что-то на своих штанах, нахмурившись, Дариус и посмотрел вниз.

Это не вода капала на пол. А кровь. Ее кровь.

― О, дражайшая Дева-Летописеца…, ― прошептал он.

Воистину, женщина выбрала путь и следовала своей судьбе.

Ее последний вздох был ничем иным, как агонией, а затем голова накренилась на бок, с глазами, казалось, по-прежнему сосредоточенными на лижущем поленья пламени… но на самом деле, она уже ничего не видела и больше никогда не увидит.

Плач новорожденной и капающая вода были единственными звуками в крытом соломой доме Дариуса, которые он мог слышать. И право, именно жалобное хныканье малышки сподвигло его на действия, ибо ничего уже не поделать с пролитой кровью или только что угасшей жизнью. Схватив одеяльце для пеленания, подготовленное для младенца, он бережно завернул в него крошечную малышку и прижал к своему сердцу.

Ох, что за жестокая судьба, пославшая это чудо. И что теперь?

Тормент отвел взгляд от родильного ложа и уже холодеющего тела. В его глазах застыл ужас.

― Я отвернулся всего на мгновение… сможет ли Дева-Летописеца простить меня… но на секунду я…

Дариус покачал головой. Подойдя поговорить, у него не оказалось голоса, поэтому он просто положил ладонь на плечо парня и сжал его, в попытке утешить. Когда тело Тормента обмякло, плач стал еще громче.

― Мать ушла. Дочь осталась.

Дариус наклонился с новой жизнью в своих руках и извлек кинжал Тормента из чрева женщины.

Отложив его в сторону, он закрыл женщине глаза и накинул на ее лицо чистую простынь.

― Она не отправится в Забвение, ― простонал Тормент, уронив голову на руки. ― Она обрекла себя…

― Ее обрекли действия других. ― И величайшим грехом среди всего этого была трусость ее отца. ― Она была обречена задолго до этого… ох, беспощадная судьба, она была обречена задолго до этого… Конечно же, Дева-Летописеца должна рассматривать ее смерть с благосклонностью, которую не даровала при жизни.

Ох эта… проклятая… чертова, проклятая судьба…

Со столькими противоречиями в голове, Дариус поднес крошечную малышку поближе к огню, беспокоясь из-за прохлады в воздухе.

Оказавшись в зоне тепла, она открыла ротик и раскричалась… и за неимением лучшей альтернативы, он предложил ей мизинец, чтобы она могла его пососать.

Испытывая кричащую в его душе боль, Дариус поудобнее перехватил крошечное тельце и смотрел, как малышка потянулась к свету."

"Глаза не были красными. А на ручке было всего пять пальчиков, вместо шести.