(Не) Сокровище капитана

Я ими почти не пользовалась, да и в монастыре подобные вещи вовсе ни к чему, но как иначе скрыть предательский румянец? Что же со мной творится, ведь я почти не знаю этого человека, почему он так на меня действует?

— Расслабь кисти, — негромко повторил он. — Как будто собираешься играть на клавесине. — Он потряс мои запястья точно так же, как когда-то делал преподаватель музыки. — Вот так, умница. А теперь сложи, будто держишь между ладонями мяч… клубок. И думай об отце.

От его рук словно исходило тепло, проникало сквозь мои ладони и собиралось между ними упругим комом.

— Нужно какое-то конкретное воспоминание?

— Что угодно, что вызывает у тебя сильные чувства.

Не обязательно воспоминание, просто думай об отце.

«Теперь нам всем остается только молить Господа, чтобы в монастыре ты смогла отрешиться от мирского и спасти свою душу», — всплыло в голове. Я поежилась, словно снова оказалась там, дома, рядом с отцом. Сильные чувства. Какими они должны быть между выросшим ребенком и родителями? Любовь? Благоговение? Я искала их в себе, а находила совсем другое.

Страх. Беспомощность. Отчаяние. «Женский ум не способен понять!» — и я перестала даже пытаться объяснить.

Смириться, правда, все же не смогла — ведь сказано в писании: «Отцы, не раздражайте детей ваших, но воспитывайте их в учении и наставлении». И там, кстати, не было оговорок, что учение нужно только сыновьям! Или дочь - не ребенок, а так, досадная помеха, которая все равно однажды покинет дом? Но тогда зачем господь дал мне разум и чувства?

Между моих ладоней появился серебристый шарик. Миг — и на мое запястье села сойка.

— Сойка, надо же, — протянул Генри.

— Разве это что-то значит?

— Значит. Потом расскажу.

Погладь ее и скажи своим пару слов. Вообще-то само явление вестника должно бы убедить твоих родителей в том, что ты у меня, но иногда упрямство идет впереди разума.

А еще говорит, что он едва знает моего отца! Но что же мне сказать?

— Здравствуй, отец. — А следом вырвалось само: — Мама, я люблю тебя. Не плачь, все обойдется. Меня никто не обидел, капитан добр ко мне. Мам, все будет хорошо.

Я прикусила губу, чтобы не разреветься. Нельзя плакать. Не стоит ни показывать свою слабость, ни расстраивать маму. Хотя она и так расстроится.

Генри осторожно взял птицу в ладони.

— Лорд Оливер, примите уверения в моем почтении к вам. — Показалось мне, или в голосе промелькнула насмешка? — Мое имя — Генри Блад, и оно должно быть вам известно. Леди Белла попала на мой корабль, и я бы хотел компенсировать расходы за ее пребывание и обратную дорогу до Наровля.

Нет, ну каков же наглец! Расходы! Как будто я ему сама навязалась и…

А ведь в самом деле навязалась! На шею повесилась в буквальном смысле и… Нет, я не буду думать об этом сейчас! Все равно уже ничего не изменить.