Моя фиктивная жена (СИ)

 — Я согласна, что обзываться нельзя, но они-то тебя просто обозвали. А ты что? Поколотила их и сбросила с лестницы!

— И еще поколочу! — заверила ее Гертруда, и госпожа Эмма с горестным стоном закрыла лицо ладонью.

— Нет, ну это не девочка, это просто караул, — сказала она. — Анарен, дорогой мой, видит Бог, я сделала все, что могла. Поговори с ней, скажи, что нельзя пускать в ход кулаки.

— Поговорю, — заверил я, всеми силами желая лишь убежать из кабинета. — Обязательно, госпожа Эмма.

— И ведь какой старший брат! — вздохнула она. — Просто чудо, исключительный талант, и никаких драк, никогда. Гертруда, вот что тебе мешает брать пример с Эдариля?

Гертруда не ответила. Все учителя и все соседи ставили брата ей в пример, и поначалу я боялся, что дети начнут воевать и враждовать. Но брат обожал Гертруду, он, кажется, обрадовался сильнее нас с Хельгой, когда она родилась, и никакие сравнения их не рассорили. Эдариль был первым, кому Гертруда читала свои рассказы о привидениях, он всегда играл для нее на скрипке те мелодии, о которых она просила, и вдвоем они частенько убегали в леса — собирали грибы и ягоды, выискивали и рассматривали гнезда птиц и строили шалаши.

— Не опоздаем ли мы на концерт, кстати? — спросил я. Госпожа Эмма бросила взгляд на часы и ответила:

— Нет, у нас еще двадцать минут.

Мы с Гертрудой вышли из класса и пошли по пустому школьному коридору к лестнице. Снизу доносился шум, словно на первом этаже вдруг разлилось огромное море — там собирались дети и родители на концерт классической музыки. Да, в школе Хаттавертте было музыкальное отделение, а еще большая библиотека, научная лаборатория и астрономический класс — субсидии короля, которые я получал в качестве окружного артефактора, пошли не мне в карман, а на хорошее дело.

Когда мой счет пополнился в первый раз, то я решил было, что здесь какая-то ошибка. Максим Вернье, который теперь работал младшим банковским сотрудником при докторе Франке, усмехнулся и заметил:

— Его величество щедр. Оставил нас с тобой в глуши, но смягчил это большими деньгами.

Я лишь усмехнулся.

— Пап, ты задумался, — хмурый голос Гертруды вырвал меня из воспоминаний и размышлений. Мы подошли к лестнице, и я сказал:

— А ты тоже их дразни. Ты же писательница, ты можешь придумать такие дразнилки, что им небо с овчинку покажется!

Гертруда улыбнулась — я был на ее стороне, и она об этом знала. Улыбнувшись в ответ, я подхватил дочку, посадил ее на шею и принялся осторожно спускаться по ступеням. Гертруда восторженно взвизгнула, схватив меня за косы на затылке и, рассмеявшись, воскликнула:

— Пап, ты только не урони меня!

— Не уроню, — заверил я.