Моя любимая мачеха, или Она не твоя

Сам был опьянён страстью, не мог остановиться. Так хотел её, что, казалось, взорвусь, если не погружусь в горячее лоно.

Твою мать!

Её ласки, такие неловкие, такие искренние — я не мог бы устоять, даже если бы не желал эту женщину как безумный. Я обезумел Миленой.

Чёрт!

Я влюбился, как последний дурак, но сопротивлялся сам себе. Доказывал, что она шлюха. Хотел не отца в этом убедить, а лишь удостовериться, что и эта тварь не имеет права на моё сердце.

Я сцепил зубы, чтобы не заорать.

Милена была такой, какой и выглядела. Чистой, непорочной, светлой… А я, как последняя сволочь, растоптал её. Сломал этот нежный цветок, смял лепестки, ободрал сочные листья. Я всё испортил!

Как теперь быть? Что делать?

Я хочу эту женщину! Но она не моя…

Даже если сейчас она спит в моих объятиях, а на моём члене её девственная кровь, Милена мне не принадлежит. Она законная жена моего отца, и я не имею права претендовать на неё. Она была чиста, а я её испачкал. Собою, своими подозрениями, упорными обвинениями.

Как же я себя ненавижу сейчас!

Звякнул телефон, и Милена вздрогнула. Распахнула глаза и обожгла меня небесной синевой. Страхом. Паникой.

Она будто очнулась и, осознав, что произошло, отпрянула и начала задыхаться.

Я подался к побледневшей женщине и сжал её хрупкие плечи.

— Милена, дыши. Спокойно. Давай, маленькая. Вдох-выдох… Вот так.

Убедился, что паническая атака отступила, и щёки женщины слегка порозовели, только тогда отстранился и взял телефон.

— Да. Уже едешь? Всё хорошо… Милена? Наверное, спит ещё, потому и не отвечает. Не знаю, я с вечеринки только вернулся.

Отключил сотовый и посмотрел на женщину. Милена молчала, и эта тишина обвиняла. Давила. Убивала. Обнажала и оборачивалась правдивым зеркалом, в котором на

месте себя я видел чудовище. Тварь! Как ещё назвать мужчину, который споил жену отца и обесчестил её?

В груди заныло так, что захотелось разодрать себя, вырвать сердце к чертям. Бросить ей в ноги в качестве расплаты за боль, что я причинил.

Страх в лазурных глазах Милены сменился обречённым отчаянием, и от этого перехватывало дыхание. Я ощущал боль женщины, как свою, и от этого хотелось выть раненым зверем. Как я желал её обнять, утешить. Прижать к себе, покрыть поцелуями мокрые щёки, убедить, что всё будет хорошо… Но не мог. Не имел права.

Она не моя.

И не будет всё хорошо.

Я упрямо сжал челюсти.

Будет!

— Отец едет.

Голос мой прозвучал скрипуче, будто некто открывал старую проржавевшую дверь в склеп, где хранились мои страхи и обиды на женщин. И сейчас спёртый воздух застарелых убеждений отравлял меня, лишал сил и насыщал лёгкие болезненной горечью.

— Он ничего не узнает."

"Слова давались с трудом. Я не хотел произносить их. Осознав, что люблю эту женщину, я желал бы никогда с ней не расставаться, но… Поздно.