Моя любимая заучка

Кажется, ответа у неё на этот вопрос не было, что ж…

— Ты слепой или что? Я зажимал Ромашову к стене, лапал, облизывал и почти что трахал, да вот только ты припёрся и всё испортил."

"— Заткнись, Громов! Захар, я не виновата, он сам навалился, я не смогла ничего предпринять, просто не успела…

Лиза попыталась снова взять Смирнова за руку, но он отступил ещё на шаг назад, а в глазах бурлила ненависть. Было отлично видно, что его аж затрясло. Оказывается, этот добродушный качок умеет злиться.

Пожалуй, это лучшее, что могло произойти. Всё складывалось настолько удачно для Максима, что настроение с каждой секундой взлетало всё выше. И он уже стоял и в наглую ухмылялся, наслаждаясь результатом своего труда.

Смирнову было явно плохо. Он трясся, сжав ладони в кулаки, и смотрел на Лизу с ненавистью, но было во взгляде что-то ещё… Боль. Ему было больно. И Ромашова это видела.

— Не подходи ко мне больше. Никогда.

Он развернулся и будто растворился в воздухе, настолько быстро его не стало. В аудитории повисла тишина. И только слабый гул голосов раздавался из приоткрытой двери.

Он услышал всхлип. Ромашова так и стояла, смотря туда, где только что был Смирнов. Господи, сейчас что, будет истерика что ли?

— Ромашова…

Она резко развернулась и в пару шагов оказалась рядом. В глазах застыло отчаяние, и особый блеск указывал на то, что ещё чуть-чуть, и слёзы упадут на лицо.

От звонкого хлопка голова метнулась в сторону. Она что, его только что ударила? Громов потёр ладонью щёку, удивленно смотря на Лизу. Ну что сказать, он это заслужил. Может избить его до полусмерти, он даже сопротивляться не будет. Если таким образом ей станет легче, то почему нет.

— Ты поганый ублюдок, ты всё испортил! Я тебя ненавижу! — она выплёвывала слова прямо ему в лицо, стараясь вложить в каждое как можно больше презрения. Щёки раскраснелись, большие прекрасные карие глаза смотрели с ненавистью, а блузка торчала небрежно, выбиваясь из-под юбки.

— А что я сделал? — Громов притворно округлил глаза, придавая лицу удивлённый вид.

— Прекрати поясничать. Ты не у себя в богатеньком коттедже на Рублёвке, где тебе все в рот заглядывают, — Ромашова подошла к нему ближе и тыкнула пальцем прямо в лицо, — Я ненавижу тебя, Громов. Ты жалкий, мерзкий, трусливый говнюк. Каким ты был всю жизнь, таким ты и остался по сей день. И я обещаю тебе, ты пожалеешь о том, что сделал.

— Да что я такого сделал-то?

— Ты жалок. Но я не буду тебя жалеть. Ты не имеешь никакого права врываться в мою жизнь и переворачивать всё вверх дном.

Ромашова тяжело дышала и стояла настолько близко, что смысл её слов не доходил до Максима. Он смотрел в разгневанное лицо, и улыбка сама по себе появилась на его лице.