Моя незнакомая жизнь

По селу стали ходить упорные слухи о том, что евреев будут переселять. Кто-то в это верил, кто-то – нет, но все сидели на месте. Куда же пойдешь со своего двора? Да и раввин утверждал, что Германия – страна культурная…

В тот день, когда в Ракитное пришли немцы, люди высыпали на улицы – поглядеть. Ревели мотоциклы, солдаты шли серой колонной, в коротких мундирах, закатав рукава – так было жарко. Надвинув на глаза каски, вели собак. Кое-кто даже улыбался, подмигивал детворе, густо облепившей заборы, и ракитчане разошлись по домам успокоенные. И только мать Доры, Нехама, наверное, не поверила тем улыбкам.

Или что-то чувствовала, как чувствуют беду только женщины. Она силком запихнула дочку в погреб, в заслонку, и закрыла ее бочкой с огурцами. Сначала Дора ужасно сердилась, сидя в разгар летнего дня в тесной холодной заслонке, укутавшись в ватное одеяло. Мать дала ей кувшин с водой и несколько пресных лепешек с сыром. Вокруг было тихо, так тихо, что Дора уснула.

Проснулась от крика матери: «Дора, сиди молча, не выходи!» Немцы принялись сгонять людей на площадь, в хедер, якобы для переписи, и за Нехамой тоже пришли. Мать не заглянула в погреб, крик ее оборвался – и это был последний момент, когда девочка слышала голос матери.

В погреб вошел кто-то чужой – спустился по ступенькам, постоял, открыл бочку, захрустел огурцом, посопел и вышел.

А потом началось страшное. Дора слышала все, что происходило наверху. И душа ее словно вылетела из тела, потому что и видела тоже: как закрыли дверь хедера, облили бензином. Люди кричали – страшно, безнадежно. Потянуло дымом, крики стали совсем нечеловеческими и вдруг враз оборвались. Только скулили деревенские собаки и тарахтели моторы мотоциклов, звучала гортанная речь, раздавался смех чужаков и лай их собак.

А потом и они стихли.

Сколько времени Дора просидела в погребе, она не помнит. Вода в кувшине закончилась, лепешки были съедены. Девочка пила кислое молоко, поставленное матерью для сметаны. Немцы не возвращались. Ночи сменяли дни, мать тоже не приходила. И вдруг – позвала Дору. Отодвинув бочку, та вышла наружу. Дома не было, уцелел только сарайчик с погребом. А мать все звала ее, и Дора шла на ее голос, спотыкаясь в головешках, путаясь в одеяле. Целый день бродила Дора кругами по сожженной деревне, пока ее не нашли телеховские женщины, пробравшиеся в Ракитное, чтобы выяснить, что же случилось с соседями.

Граница-то была условная, кто там белорус, кто русский, украинец, еврей, поляк или литовец – не смотрели, жили по-соседски годами, женились между собой, рожали детей. А потом все рухнуло, война разделила людей на евреев – и всех остальных, на немцев – и всех остальных, и кому-то пришлось умереть из-за этого разделения.

Я понимаю, отчего Нехама не спряталась вместе с дочерью.