Молчание пирамид

Ровно в два часа пополудни запалился он и пал, Анна из седла кубарем и в тот миг поняла — нету более Алексея.

Но встала и пошла пешком, а как настегает себя мыслями, так и бегом бежит. К полуночи возле запертых дверей органов уже стояла, стучала и молила, чтоб к мужу пустили: знала, правду сказал Ящерь, да верить не хотела. А ей утром говорят — домой отпустили, мол, ошибочно взяли, и что ты тут, глупая баба, всю ночь стучала?

Неужто Ящерь предсказал ложно? Не бывало доселе, знать обманывают. Записалась к главному начальнику, приходит на следующий день в назначенный час — не пускают! Много вас, говорят, ходит тут.

Сказано отпустили, значит отпустили. Иди домой! А она возьми и скажи:

— Знаю я, вы его еще вчера ровно в два часа пополудни убили!

Тут они запереглядывались, притихли.

— Кто тебе сказал? — ласково спрашивает один. Ящеря назвать — не приведи Бог! Да и не поверят…

— Нашлись люди, сказали!

Анну хвать и в каталажку. День просидела, вечером главный начальник приходит: маленький, черненький, кудряшки дыбом — ну, соплей перешибешь мужичонка!

— Кто сказал? — спрашивает строго, а бас-то как у батюшки силуяновского.

Анна поняла, что не отступятся, заплакала, взмолилась:

— Никто не сказал, сердцем почуяла, сон дурной видела…

— А почуяла ты сердцем, кто муж твой?

— Да кто? Человек добрый, обходительный да ласковый…

— Это он с тобой ласковый. Знала ты, что он — сын жандармского полковника? Знала, что скрыл он свое происхождение, в Сибирь прибежал, в доверие советской власти втерся?

Тут Анна обомлела, слова сказать не может: никогда ничего подобного о своем Алексее Спиридоновиче не слышала…

— Могу я тебя, — говорит этот мужичонка дальше, — в лагерях сгноить, как жену врага народа.

Но я добрый и отпущу тебя, коли поблагодаришь меня.

Вспомнила она о детях, что остались без пригляда, и вымолвила:

— Благодарю…

Пришла домой с мыслями тяжкими, тихая, вялая, будто воздух из нее выпустили. Обняла Ящеря и говорит:

— Ох, не знаю, Ящерка, что и подумать… К кому ты ни явишься, туда горе приходит. Уж прости, но боюсь я тебя."

"— Не бойся, тетя Аня, — сказал тогда Ящерь. — Ни с кем больше горя не приключится из нашей родни, и зла от властей не будет. Дядя Алексей — жертва заложная, чтоб никого более не трогали.

Промолчала она. Достала холстину и принялась шить сразу две сумы. А Ящерь посмотрел и спрашивает:

— Что это ты шьешь?

— По миру вас пущу, христарадничать. Мне-то кто подаст, а ребятишкам еще подают.

— Не надо побираться, тетка Анна. И так проживем.

— Как же мы теперь проживем без Алексея-то Спиридоновича? Кто нас кормить-поить будет? Нам ни пенсии не полагается, ни пособия, и на работу теперь не возьмут. Только по миру с сумой и остается…

— Сума мне пригодится еще, — вдруг заявил Ящерь и забрал у нее суму.