Монах и дочь палача

Когда мы, младшая братия, шедшие за старшими, проходили по галерее, что-то случилось на площади. Привлеченные происходящим, мы остановились. То, что случилось дальше, я буду помнить и в день своей смерти — как могли допустить Небеса такое и с какой целью? Старшая братия, похоже, знала, что произойдет, и умышленно замешкалась, чтобы дать нам возможность увидеть случившееся на площади.

Сначала я услышал шум голосов. Он приближался, нарастал, подобно дьявольскому гулу преисподней. Поскольку я стоял в дальнем конце галереи, где не было окон, и не мог увидеть площадь, я обратился к брату, стоявшему у ближайшего от меня окна:

— Что там такое?

— Какую-то женщину ведут к позорному столбу, — ответил он.

— Кто она?

— Молодая девушка.

— Что она совершила?

— Ты задаешь глупые вопросы, брат мой. Кого могут вести к позорному столбу, кроме падшей женщины?

Я протиснулся к окну и наконец смог увидеть, что там происходит: распаленная, улюлюкающая толпа втягивалась на площадь. Тон задавала молодежь: они кричали, размахивали руками и распевали песню, судя по доносившимся словам, неприличного содержания. Казалось, они все охвачены безумием — так они неистовствовали и радовались позору и страданиям своей жертвы. Не лучше вели себя и женщины.

— Позор! Позор! Позор тебе, гадкая! — кричали они. — Смотрите, что бывает грешницам! И благодари Бога, что мы милосердны…

И вот в самой гуще беснующихся мужчин, женщин, подростков… О, Господи! Как писать об этом? Как передать ужас всего увиденного? В самой гуще — она, прекрасная, чистая, невинная Бенедикта!

О, Небеса! Как я сумел, увидев все это, остаться в живых? Теперь я знаю, что тело и душа моя балансировали на грани жизни и смерти. Галерея, площадь, люди — все закружилось вокруг меня в сумасшедшем вихре; земля плыла под моими ногами, и хотя глаза мои были открыты, все вокруг было темно. Но, верно, это длилось недолго, я пришел в себя и снова увидел площадь, снова увидел ее.

Они обрядили ее в серый, длинный, бесформенный балахон, перетянув его на талии грубой веревкой. Голову венчал венок, сплетенный из соломы, а на груди, на бечевке, переброшенной через шею, болталась черная табличка, на которой мелом крупно было написано одно слово — «шлюха».

Ее вели на веревке. Один конец охватывал ее талию, другой находился в руках мужчины. Я вгляделся в него пристальнее и… — О, Боже! — понял, что это был палач — отец Бенедикты! Они заставили несчастного старика исполнить в очередной раз обязанность палача — вести к позорному столбу собственную дочь! Позднее я узнал, что он на коленях умолял отца-настоятеля избавить его от этого, но тщетно.

Память о том, что я увидел, никогда не оставит меня. Палач все никак не мог оторвать глаз от лица дочери, а она все кивала ему в ответ и… улыбалась.