Монах и дочь палача

Мы стояли и глядели друг на друга, ошеломленные встречей, пока я, наконец, не спросил ее:

— Неужели это ты, Бенедикта? Та, кто живет в этом страшном месте — в хижине на берегу Черного озера? Отец тоже с тобой?

Она ничего не ответила, но от меня не укрылось, как задрожали ее губы, словно она пыталась сдержать рвущиеся наружу рыдания.

— Отец живет с тобой? — снова повторил я.

Она ответила так тихо, что ответ ее можно было принять за вздох:

— Мой отец умер…

Боль ее пронзила ответной болью мое сердце — такой острой, что я не смог вымолвить ни слова в ответ. Бенедикта отвернулась, стараясь скрыть хлынувшие из глаз слезы, но я видел, как сотрясаются от рыданий ее хрупкие плечи. Не в силах более сдерживать себя, я шагнул навстречу, взял ее руку и, пытаясь изгнать из самых дальних тайников своего сердца всё грешное, произнес:

— Дитя мое, милая Бенедикта, твой отец ушел, но другой Отец не покинет тебя и защитит от всех напастей. А я, жалкий и ничтожный слуга Его, буду орудием Его Святой воли и помогу тебе пережить это великое горе. Тот же, кого ты так безутешно оплакиваешь, не канул бесследно, он перенесся в лучший мир, и Господь на оставит его своей добротой.

Но слова мои, казалось, только пробудили дремлющую скорбь девушки. Силы совершенно оставили ее. Она опустилась на землю, и слезы, более уже не сдерживаемые, хлынули из глаз; рыдания так сильно сотрясали ее тело, что душа моя переполнилась тревогой. Я склонился над нею, и теперь уже мои собственные слезы катились по ее золотым прядям. Разум мой повелевал мне поднять ее с земли, но руки отказывались повиноваться. Минуло время, прежде чем девушка начала приходить в себя и заговорила, но речь ее была такова, словно она говорила не со мной, а обращаясь к самой себе.

— Мой отец! Мой бедный несчастный отец! Да, он умер, они убили его, он мертв, он давно уже мертв от горя… Моя мама, прекрасная моя мама, тоже мертва… мертва от горя — горя и раскаянья… Я не знаю, в чем, в каком грехе, но знаю, что он простил ее… Мой отец, он не был жестоким, он мог быть только милосердным и мог только сострадать… Сердце его было таким мягким! Он не мог раздавить даже малую букашку, а его заставляли убивать людей… Но отец и дед его всегда жили здесь… И из поколения в поколение все они были палачами, и это родовое проклятье довлело над ним. И некуда было бежать ему, а эти жестокие люди снова и снова заставляли его вершить страшную службу. Сколько раз я слышала, как он клялся убить себя, и, верно, одна лишь мысль о моей судьбе удерживала его от этого шага.