Монах и дочь палача

Горько было сознавать свое поражение, но еще горше — что моя мольба к Богу даровать мне благодать и силу — безответна. Значит, Господи, я оказался негодным Тебе слугой… И осознав это, я вдруг еще острее, чем когда-либо, понял земную природу своего чувства к Бенедикте и всю страшную глубину его греховности. Я с ужасом ощутил, что не отдал всего сердца своему Богу, как должно, но привязан к мирскому, суетному и невечному. И стало мне совершенно ясно, что даже если я смогу изгнать земное из своей любви к ней, и чувство мое к невинной деве очистится от скверны страстей, даже тогда не снизойдет на меня Божья благодать, и вечно — пока я жив — под внешним обличием монаха будет таиться грешник. Так мучительны были эти мысли, что в отчаянии я рухнул на землю, в полный голос призывая на помощь Спасителя.

— Спаси меня, Господи! — кричал я. — Я обуян страстями, спаси меня, о, спаси! Или душа моя погибла навеки!

Всю ночь я тяжко страждал и молил Господа и сражался против дьявольских страстей в душе своей, уповая на защиту Святой Церкви, — я, слабый сын ее. Но шептали мне дьявольские голоса:

— У Церкви достаточно слуг… Ты не годишься для жизни аскета… Избавься от монашеской рясы, отрекись от обетов и останься здесь, в горах, мирянином. Не много времени пройдет, и станешь охотником или пастухом, и всегда сможешь быть рядом с Бенедиктой, сможешь защитить и направить ее, сможешь победить ее любовь к Рохусу, и она станет тебе верной женой.

Я собрал все свои силы, чтобы побороть дьявольское искушение и выдержать это испытание. Ночь была длинна, а схватка — долгой и изнуряющей, и не раз в ночной тьме дикие горы оглашались моим мучительным криком, и не однажды я был почти побежден дьявольским искушением и почти сдался, но рассвет нового дня укрепил мои силы, и я выстоял. В сердце моем воцарилось умиротворение, словно лучи солнца проникли в него так, как они заливают золотым светом горные ущелья, вытесняя мрак, туман и уныние. Всеми мыслями своими я обратился к страданиям и мучительной смерти Господа нашего — Он умер во спасение мира — и горячо молился, чтобы Небеса даровали мне великое благо — умереть так же, как умер Он, пусть цель моя и будет неизмеримо скромнее — спасти одну несчастную страждущую душу — Бенедикту.

Да услышит Господь мою молитву!

XXX

В воскресенье ожидался большой праздник, и к вечеру склоны гор осветились огнями костров — это работницы горных ферм звали своих дружков из ближних деревень в долинах подниматься к ним и встретить праздник вместе. Они пришли, их было много, и очень скоро окрестные горы огласились смехом и веселыми криками, всю ночь звучали песни, хохот и женский визг. Юноши и девушки танцевали вокруг костров.