Морской Волк #07-09 - Врата Победы

Про Родриго и Исабель ничего не знаю, но никогда после не слышал о них как о живых – хочу надеяться, что их не поймали, и они живут где-то, долго и счастливо. Как не вышло у меня.

Я не знаю, отчего меня не расстреляли – как всех моих товарищей. Может быть, считали более важной фигурой – если привезли в Берлин и допрашивали уже там. И каждый день я ждал смерти – ну а после пришли русские.

Блистательный Жан Марэ – это я в фильме. И полуслепой инвалид, неспособный сделать шаг без костылей – живу на пенсию от французского правительства, едва хватает на эту квартиру и чтобы не помереть с голода.

И так шестнадцать лет – как закончилась война.

И Мари… Как я разыскал ее после, это отдельная история. Благодарю за всё еще одну святую женщину, Веру Аткинс[16]. Именно она вытащила меня из лагеря для «перемещенных лиц», куда я попал после репатриации от русских, находясь под подозрением, не был ли я перевербован сначала гестапо, затем НКВД. А после она же дала мне адрес Мари – перебравшись в Париж, я сразу написал ей. Это всё, что я мог сделать, ведь даже путь до продуктовой лавки давался мне с трудом.

И моя Мари вернулась ко мне в сорок седьмом, и мы прожили вместе еще пять лет.

Тогда еще не умели делать хорошей пластики. Боже, что эти коновалы сделали с ее лицом! После той светской жизни, к которой она привыкла – сидеть со мной безвылазно в этой квартирке, умирая от скуки и безденежья! А я не мог дать ей того, что она заслуживает – видите, на кого я похож после гестаповских пыток? И она еще боялась, что я встречу другую, не изуродованную, и ее брошу! Кончилось тем, что она приняла яд и не проснулась.

И всё было, как мы мечтали когда-то: «Вместе, пока смерть не разлучит нас». Ну, а я еще доживаю.

Вот, последняя наша хорошая фотография, сохранившаяся, несмотря на всё. Ривьера, август тридцать девятого. Мы молоды, красивы – и нет еще войны.

Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж», 14 декабря 1943 года

«От диких фиордов, от гулких скал, от северных берегов. Норманнский ветер ладьи погнал, надул щиты парусов…»

Эта песня из нашего времени, запускаемая по корабельной трансляции при выходе в боевой поход (не на учения), уже стала нашей традицией.

В отличие от «Растаял в далеком тумане Рыбачий…», которую сейчас, наверное, так же крутят на эсминцах, сопровождающих нас. Мы еще помним, что мы не отсюда, и хотим сохранить что-то из наших родных времен, чтобы напоминало нам о доме.

Но эта война – наша война.

Вместе выходим из Главной базы, курс на север, до изобаты триста, тут наши пути разделяются – на время.