Мосты не горят

Я проводила на холме долгие часы – просто сидела на склоне у моста, пока не замерзала до костей. Поздней осенью драконы перестали летать. Я мельком видела какие-то тени на окраине леса, но они не подходили близко. Скука придала мне решимости – я потихоньку стала заходить в чащу и нашла в ней дом, старый, но чистый, с самодельной, грубо вырезанной из дерева мебелью и посудой. В углу дома обнаружился сундук с хламом и несколькими книгами, внутри одной из которой было указано имя владельца – Оливер Фергюсон. Ниже стояла дата – 1728 год. Еще в сундуке был мешочек, а в мешочке - золотые монеты.

Я отнесла их тетке, наврав, что их для меня припрятала мама. Тетка не удивилась: у нас в семье раньше водилось множество дорогих и занятных вещиц. Она лишь изумилась тому, что я смогла сохранить золото в интернате, где каждый был на виду, но я опять ей солгала, даже сделала вид, что перед этим съездила в школу и откопала деньги из-под березки в саду. Тетя Лида сумела сбыть монеты, оказавшиеся английскими золотыми гинеями, коллекционерам. Несколько книг я продала сама, торговцам на букинистическом развале. Наше благосостояние заметно улучшилось. К тому времени я выяснила, что время вне зеленого холма течет медленнее, и проводила долгие часы в доме Фергюсона у сложенного из камней очага, возвращаясь домой прежде, чем меня начинали искать.

Позже я много раз встречала Странника. Кровь фейри притягивала его. Он любил потомков Древних, но вел себя непредсказуемо: шнырял по мостам туда-сюда, оказывался в неожиданных местах, одетый не по сезону, часто голодный и грязный. Иногда он приносил мне яблоки и сотканные из ярких нитей грубоватые, но красивые вещи.

Я ничего не могла от него добиться и немного его боялась. При упоминании мной Холмов рядом с «моим» мостом, Странник начинал сильно расстраиваться и плакать, зато потом гладил меня по голове и сочувственно повторял «Бедная зимняя девочка, бедная. Терпи и возрадуешься, дорогушенька.» На мои вопросы не было ответов, пока я не встретила Аглаю.

ГЛАВА 6"

"Киприянову сразу же стало плохо. Он сначала упал на колени, а потом завалился на бок, потянув меня за собой. Я запомнила, куда он положил ключ от наручников – в задний карман брюк.

— Сука, — простонал Киприянов, почувствовав, как я копаюсь в его кармане.

— Ты ж себе… смертный… приговор… подписала… и подруге своей.

Я посмотрела на море, потирая запястье, и засекла время по дорогим наручным часам Крысака, боясь провести на Холме больше десяти минут. В организме Киприянова шли страшные по силе процессы. Когда-то я испытала их эффект на себе: первый раз, когда из моих рук выходили занозы от малярного верстака из школьного подвала, второй – когда я сломала руку во время гололеда. Холмы лечили.