Может быть, он?

— Перезвони мне тогда, если понадоблюсь, — без зазрения совести отключается Вадик.

Супер! Да, сейчас именно тот момент, когда я — самодостаточная уверенная в себе женщина, которой никто не нужен! — засовываю я в карман телефон.

— Может, я подойду? — неожиданно опирается на капот моей машины недавно замеченное мной маскулиноподобное божество. — Раз твой парень бросил тебя на произвол судьбы. А ты пока кофе попьёшь в тенёчке, — протягивает он стакан.

Ну надо же, какой заботливый! — хмыкаю я.

— А я думала, скорее пойдёт снег, — поднимаю голову в беловатое марево неба, — чем мне сегодня помогут.

— Может, снимешь пиджак? Будет не так жарко.

И почему это кажется мне издёвкой?

— А может, я сама решу, что и когда мне снимать? — бросаю я оценивающий взгляд.

Он мог бы, конечно, прийти из «Экоса» и даже слышать про мой позор, но в компании такой строгий дресс-код, что его бы даже на порог не пустили в этих легкомысленных шортах. Да и зачем сотруднику компании покидать кондиционированную прохладу в разгар рабочего дня и бежать в гору на остановку за кофе, когда в каждом кабинете кофеварка — прикрутила я на минимум свою паранойю.

— М-м-м… Мне нравятся девушки, что всё решают сами, — невозмутимо лыбится он, глядя на спущенное колесо. — И сами раздеваются."

"Я чувствую, как краснеют уши. Да, чёрт побери, с колесом вышла неувязочка. Но я не какая-нибудь конченая феминистка — уважаю преимущества физической силы. И мне бы прикусить язык — обычно я не такая дерзкая, не такая противная и не такая нервная (или я себе льщу?) — но сегодня словно Парад Планет и все они ретроградный Меркурий.

— А мне больше нравится, когда меня раздевают, — отвечают я.

Он удивлённо приподнимает бровь. И пока я смотрю, как его облагороженному щетиной породистому лицу идёт улыбка, подаёт мне мокрый холодный стакан, заставляя вздрогнуть.

— Кофе со льдом. Специально для тебя, моя противоречивая. Холодный лёд, горячий кофе. И я бы с радостью ещё с тобой постоял, но колесо само себя не заменит.

Я хмыкаю, забирая напиток. И за эту божественную жидкость, в которой потрескивает лёд, что вливается в меня через трубочку, как через капельницу живительный физраствор, пожалуй, прощаю ему небрежное «моя». И эти мурашки по коже даже вовсе не из-за бархатной хрипотцы его голоса, а из-за льда — нежной искрящейся голубизны в его глазах.

— Я бы подошёл раньше, — лёгким мановением руки он откручивает гайку. — Но ты так эпично смотрелась с домкратом, — также просто откручивает следующую.

— Да, мне всегда так говорят, когда я беру в руки домкрат, — отворачиваюсь я. И улыбаюсь, пока иду до навеса. Знаю, что он смотрит вслед и, наверное, чуть больше, чем обычно покачиваю бёдрами.