Обещаю, больно не будет (СИ)

Но на самом деле любил только себя одного. Ну что, никого не напоминает, Ярик?

— Нет, — покачал я головой, понимая, что неспособен до него достучаться.

— Очень жаль...

— И мне жаль, Аммо. Очень тебя жаль...

— Так ты скажешь ей или нет?

Какой в этом теперь смысл?

— Со своей жизнью разберись, Пикассо. Там бардак. И перестань уже совать нос в чужую.

— Значит, нет. Что ж, я почему-то так и думал...

Секунду молчу. А затем вскипаю!

— Слышь ты, попробуй только сунуться к ней!

— А то что? — хохотнул Аммо и скинул вызов.

Я же лишь словил собственное отражение в зеркале, пытаясь не раскрошить замолчавший телефон в своей руке, и вздрогнул от понимания того, что опять на полной скорости нёсся куда-то не туда. Или я уже давным-давно разбился насмерть, да не заметил этого?

А теперь какой смысл хоть как-то меня спасать, если все — приехали, собственно! Остановка «дерево» — конечная.

Но телефон сегодня вечером затыкаться будто бы не собирался вовсе. Вот и опять завозился в моей руке. Или то Аммо не все заготовленные помои вылил мне на голову?

Принял вызов, не глядя на всё ещё разбитый экран, внутренне готовясь к очередной словесной дуэли, но почти сразу же затроил, когда услышал совсем другой голос в трубке.

— Ну привет, каратист.

— Кто это? — напрягся я.

— Не узнал, что ли? Ну ты даёшь. Обидно, — смеётся парень в трубку, а я хмурюсь.

— Фёдор? Ты?

— Я.

— Что-то с Вероникой случилось? — тут же срываюсь я почти в оглушительную панику.

— Не, с ней всё норм, — выдыхаю шумно. — Но я бы не отказался увидеть твой побитый фейс, если ты не против.

— Ты в Москве, что ли?

— Ага. Соревнования, но мы уже на отходняках. Присоединишься?

— Слушай..., — суматошно принимаюсь я мысленно перебирать приличные варианты, чтобы отказать парню, но он меня жёстко перебивает.

— Да ладно, герой. Я знаю, что тебе там хреново под завязку. Давить не буду, обещаю. Просто бережно посыплю раны солью. Идёт?

— Говнюк ты, Федя.

— Это я знаю, — хохочет тот.

— Я тоже кое-что знаю: у меня временно аллергия на счастливых людей.

— Я буду максимально грустно улыбаться, отвечаю. И вообще, всё для тебя, родной. Кидай адрес, вызову тебе такси.

— Ладно. Но такси не нужно — я на тачке."

"— Вот чёрт, а я думал, что мы весело с тобой нажрёмся до поросячьего визга, а потом ты мне поплачешься в жилетку, — расстроенно тянет Стафеев, а я качаю головой, прикидывая в уме, стоит ли вообще погружаться в это гнилое болото. По трезвому я ещё держусь, но если выпью, то всё — тушите свет. Двести процентов из ста, что я начну звонить или писать Веронике, клясться ей в вечной любви и умолять дать мне ещё один грёбаный шанс.

Короче, я буду эпически позориться.

А оно мне надо?

— Хрен с тобой Федя. Уговорил, — вздохнул я, понимая, что мне нужно это соприкосновение по касательной с жизнью Истоминой.