Музыкальная шкатулка Анны Монс

Думал, что позабыл уже ее, но теперь сам тому удивлялся: как можно? Ее ли, милую, любую, вычеркнуть из памяти? Другие-то что – пришли и ушли, стерлись их образы, а вот Аннушка…

Скорей бы к ней!

И, не поворачивая к Москве, отправился Петр в Немецкую слободу, к каменному дому в восемь окон. Ярко горели эти окна, будто ждала она.

А и правда, ждала: выбежала встречать, кинулась на шею, прижалась. И сердечко ее стучало громко, радостно. Петр любовался таким родным, распрекрасным лицом.

– С возвращением! – сказала Анна.

– Рада?

Смутилась, зарделась, что роза, взор потупила. Рада, значит…

– Женюсь, – прошептал он, царапая ее нежную щеку щетиною. – Погоди, вот с делами управлюсь – и женюсь…

Ничего не ответила, только охнула, когда Петр ее крепче в объятиях сжал. В этот самый момент он думал, что решение о женитьбе – весьма правильное и разумное. Пущай Евдокия упрямится – когда уж велено ей в монастырь идти? – но ничего-то не сделает. Вон, доносили Петру, что якшалась женушка его разлюбезная с бунтовщиками. Неужто она думает, что избежит наказания?

Прочь ее! С глаз долой, как и прочих Лопухиных…

…бояре против будут. Но Петр многое задумал, скоро все переменится на сонной Руси, очнется она ото сна, встанет в полный рост и вновь будет великою державой.

Анна же щебетала о пустяках, но так, что щебет этот не вызывал обычного раздражения. Напротив, рядом с нею ему было уютно, спокойно, и гневные мысли отступали.

Три дня пробыл он в Немецкой слободе, за которые множество слухов по Москве пронеслось, от самых нелепых – дескать, подменили царя на чужбине – до таких, к которым прислушались умные люди.

А как выехали, подобрался к Петру верный друг Алексашка и заговорил шепотом, что, мол, поговаривают, будто Анна не сильно-то тосковала в разлуке, завела полюбовника-саксонца, о чем доподлинно всем известно.

Да Петр отмахнулся: про полюбовников будущей царицы – а он уже твердо уверился, что женится на Монсихе, – ему доносили постоянно. И он не давал себе труда задуматься, сколько в тех словах было правды, не вызывали эти сплетни ревности, но напротив, веселили его.

И Алексашка, видя этакое равнодушие, отступил.

Плечами только пожал: мол, сам думай.

Вторая встреча с дорогой женой, которую Петр давненько уже не видел, была безрадостна. Глядел он на круглое пухлое лицо Евдокии и думал, что нехороша она сделалась. Толста. Щекаста. И вновь в глазах ее светлых слезы стоят, готовые излиться. Но нет, не плачет, смотрит прямо, себя превозмогая.

– Отчего ты еще здесь? – с раздражением спросил Петр. – Велено тебе было в монастырь идти!

– Велено, – склонила голову Евдокия. – Однако не лежит мое сердце к служению. В миру остаться дозволь… разве ж я тебе мешаю?

Мешает. Тем, что есть, – мешает.