Музыкальная шкатулка Анны Монс

Не бояре, которые, несмотря на недовольство, все же страшились царя, видели за ним действительную силу, не жена, давным-давно уж прижившаяся при монастыре. Она не только примирилась с участью своей, но даже прислала письмецо, которое Петр прочел с немалым удивлением:"

"«Всемилостивейший государь! – писала смиренная, тихая его Евдокия. – В прошлых годах, а в котором не упомню, по обещанию своему пострижена я была в суздальском Покровском монастыре в старицы, и наречено мне было имя Елена. И по пострижению в иноческом платье ходила с полгода; и, не восхотя быть инокиней, оставя монашество и скинув платье, жила в том монастыре скрытно, под видом иночества, мирянкою…» [2]

Она ли это? Та женщина, которая прежде и глянуть-то на него лишний раз страшилась. А теперь вот писала вольно. Петр ей ответил, сам не понимая почему. Видимо, желал примириться, хоть бы издали. …Но не о Евдокии были мысли его: Анна в них властвовала.

И вот странность: без нее томился Петр, тянуло его на Немецкую слободу, чтобы увидеть ее, обнять, поцеловать. И он спешил исполнить это желание, летел ей навстречу. Смотрел. Обнимал. Целовал, но… отчего же не испытывал ни радости, ни хоть бы облегчения? Напротив, возникало вдруг желание тотчас уехать прочь, бежать даже.

– Дура она, – бросил как-то Меньшиков, – соломенная. Баба ледяная. Никогда-то по-доброму не глянет, никогда сама не потянется.

Засели эти слова в душе.

И правда холодна Анна, отвечает на ласку Петра, но словно бы нехотя, себя заставляя.

Было ли так прежде?

Впрочем, иные, воистину неотложные дела требовали царского участия и тем вытесняли сомнения. Что – баба? Баб хватает, всяких, и горячих, и ласковых, и готовых на все ради доброго слова. Анна же… пусть себе будет, какая есть.

Так себе говорил Петр, отталкивая мысль о женитьбе, и многие, опасавшиеся, что царь немедля возьмет Монсиху в жены, вздохнули с немалым облегчением.

Полюбовница? Пусть, но царицей ей только на Кукуе быть.

Да и то, других забот хватает… как-то так выходило, что перед ними бледнели старые обиды, и прежде важное казалось ныне незначительным. Царь страну меняет…"

"Открыв шкатулку, Анна провела по зеркалу пальцами, будто желая стереть собственное в нем отражение. Не выйдет… заперта она, что в шкатулке, что в доме, что в той нелепой жизни, с которой она и сама-то управиться не способна. Есть Петр, нелюбимый, злой и всевластный. Захочет – наградит, захочет – казнит, да и то, собственною рукою. Кому, как не Анне, знать, сколь жесток он бывает?

Есть Кенигсек, милый сердцу, ласковый, но бессильный. И порою сердце, утомившись любить, шепчет, что в признаниях саксонца уж больно притворства много, что не Анна ему вовсе нужна, а те люди, которые собираются в доме ее, и сплетни, и слухи… недаром он подолгу выспрашивает о царе.