Наизнанку

И легкий аромат клубники от ее волос, потому что все утро провела на огороде у няни, поедая спелую ягоду, и тонкий голосок, и грустный взгляд, выпрашивающий разрешения остаться с ночевкой у брата. Помню нехорошее, но настойчивое предчувствие чего-то надвигающегося, чего-то непоправимого и неправильного. Но неизбежного.

В самом разгаре пышного приема Оксана позвонила мне, проронив только несколько слов, а потом залилась громким ревом.

— Беда, дядя Витя, беда…

Пустота. Моя душа вылетела и помчалась в пригород быстрее, чем могло тело. Звонкая тишина в груди надрывалась, оглушая своей громкостью. Я не знал, дышу ли я, живу ли я… Казалось, что это злая шутка этой мерзавки. Поэтому, слушал ее плач в трубке еще долго, пытаясь определить обман, ожидая привычного хохота племянницы и громкого слова — «шутка». Но его не было. Поэтому я отбросил телефон брату и бросился туда, где оставил свою крошку. Дочь. Единственную, кто владела моей жизнью, единственную, кто заставлял меня дышать и просыпаться каждый день."

"Как только машина встала колом в тихом дворе, увидел яркую вспышку света. Ее белые волосы, на которые падал свет фар, а потом и дочь, бегущую по земле босиком. Огромные голубые глаза, налитые страхом, разорванный сарафан, болтающийся на одних лямочках. Помню, как прижал ее к себе, жадно вдыхая запах клубники. Но это было не то. Теперь он был с примесью чего-то злого, реального. Не было больше ощущения чистой сказки.

Я вытаскивал мелкие стекла из ее розовых пяточек, стряхивал прилипшие окурки и дул. Все время дул, боясь, что делаю больно. По щекам катились слезы, а я дул и молчал, не в силах спросить. Янка прижимала ладони к лицу, стараясь не плакать. Она жалела меня. Ей было меня жаль. Потому что я перестал себя контролировать, отдавшись целиком и полностью чувствам. Даже малейшая возможность потерять единственную кровиночку выворачивала меня наизнанку. Вот так мы и ехали в машине. Она жалела меня, храбрясь и глотая боль, а я жалел ее.

Доктор позволил мне выдохнуть, а потом снова вдохнуть полной грудью, сообщив, что все в порядке. Ей зашили порез на попе, обработали ноги и вкололи успокоительное, от которого она спала почти сутки.

Тотальный контроль… Как поздно я вспомнил эти слова. С того самого дня меня мучает вопрос, а что было бы, если б я запретил? Если бы отвез ее к няне? Не наткнулась бы она на толпу отморозков в другом месте? И попался бы ей храбрый паренёк там, в новом месте, в новых обстоятельствах? Возможно, запретив ей оставаться с ненадежной Оксаной, я бы спас ее? Избежал, а возможно, и нет? Отчего люди не живут по плану? Отчего все рождения и смерти нельзя записать аккуратным почерком в ежедневник? Отчего нельзя все предугадать и подготовиться.