Наше вам с кисточкой, босс (СИ)

Плевать на технику и степень проработки, Алина в набросках угадывала суть. С души срисовывала, а не просто копировала внешность. За напускной строгостью видела боль потерянного в жизни человека. Его боль. Ученик художественной академии, бывший когда-то лучшим на курсе. Молодое дарование, подающее большие надежды и белая ворона в семье врачей. Отец ведь благословил его. “Делай, что считаешь нужным, сын. Иди своей дорогой, не оглядывайся на нас”."

"А он струсил. После академии зарабатывал на живописи копейки и пошёл в дизайнерское бюро рисовать логотипы. Да, творческой свободы меньше, но зато гонорар выше. Можно позволить себе дорогие материалы и обучающие курсы у мастеров. Потом увлёкся архитектурой, получил второе образование. Параллельно зубрил ненавистный маркетинг, менеджмент и брал консультации у бизнес-тренеров. “Всё ради того, чтобы нормально выйти на рынок с картинами, — успокаивал себя. — Вот ещё немного заработаю и точно уйду в свободное плавание”.

Ушёл. Открыл своё архитектурное бюро и занялся дизайном. Пошло-поехало, как говорили. Тридцать три года теперь, возраст Христа, возраст переосмысления жизни. А он от своей мечты гораздо дальше, чем был в двадцать.

— Девочка, — прошептал Сергей, не в силах оторваться от рисунка. — Что ж ты натворила?

Молодая, талантливая и честная. Зачем она пошла в “Арт-Строй?” Похоронить здесь себя на грядках индийских огурцов, как сделал Давыдов?

Он стал листать дальше. Удивительно, но все портреты были его. Задумчивый взгляд в окно, строгий жест с плаката “А ты записался добровольцем?”, пиджак на плече, езда в лифте. Недоумение сменилось неловкостью, а потом стало приятно. Выходит, он всё время стоял у неё перед глазами? “Как мимолётное виденье, как гений чистой красоты”.

“Мачо” значилось на одной из страниц. Потом стояла россыпь сердечек и несколько раз прописанное “мужчина мечты”. Ещё “красавчик” и “sexyboy”.

Давыдов расхохотался. Проклятье, со школы так не грело платоническое чувство. Искренняя симпатия. Про Павла Суворова можно забыть. Обломался полиграфист. Ни одного наброска с ним не было. Чувствуя себя победителем, Сергей перелистнул пару страниц и второй раз за вечер лишился дара речи. С рисунка на него смотрела мама. Сидела в кресле рядом с их камином.

— Чертовщина какая-то, — выругался директор Арт-Строя и захлопнул блокнот.

С маниакальным желанием рисовать Давыдова нужно было что-то делать. У меня руки чесались написать настоящий портрет. Расстегнуть пару пуговиц на рубашке, растрепать волосы и запечатлеть его таким — непривычно свободным. Слишком много шелухи налипло на Сергея Геннадьевича. Но беспокоило меня не состояние начальника, а моё отношение к нему. То краснела, то бледнела, то “залипала” на несколько минут.