Наследник

Даже очень настойчиво, ибо думные бояре и князья заранее беспокоились о благополучии своих родов, разными путями (желающих-то было с превеликим избытком!) подводя старших сыновей поближе к наследнику престола Московского. А младшеньких пристраивая в свиту уже к царевичу Ивану — мало ли как жизнь повернется! Опять же чужаков да худородных всяких не допустить до власти — тоже не последнее дело. Места у подножия трона да на лавках боярской думы ой как мало, бывает, и своим не хватает! Одна только проблема была у искушенных во всех и всяческих интригах придворных: первенец великого государя вел себя так, будто у него и вовсе никакой свиты не было. То, что не разговаривал с ними, еще ладно — всем известно, какой он молчун. Но ведь наследник даже и не улыбался в ответ на шутки и разную детскую кутерьму! Равнодушно отворачивался, когда ему предлагали позабавиться с луком, поиграть в бирюльки[51] или там лапту[52]. Не судил местнические[53] споры среди ровесников… Да он вообще никак с ними не общался!..

«Представляю, какая волна пересудов и слухов пойдет после сегодняшнего. Как же, сам подозвал и угостил! Да и Адашева, поди, теперь не только от кувшина с квасом будут оттеснять — вообще все подходы ко мне перекроют, так сказать, во избежание».

На самом деле огорчение высшей московской знати насчет того, что их детей не замечают, было не вполне справедливо. Давно уже и заметили, и оценили, и даже определили основные личностные черты, составляющие самую суть характера. Да что там, их уже даже поделили на две неравные части: в первую вошли все тот же Тарх, Петр Горбатый-Шуйский, Федор Мстиславский и Василий Скопин-Шуйский. Во вторую — сын будущего «побегушника» и предателя князя Андрея Курбского и оба брата Шуйских. И совсем отдельно стоял троюродный брат княжич Старицкий, насчет которого были определенные сомнения…

— Димитрий Иванович!

На подходе к дворцовому крыльцу его окликнул окольничий и оружничий[54] Лев Салтыков.

— Прими небольшой дар, не побрезгуй."

"Служка, выскользнувший из-за спины хранителя и распорядителя царской оружейной казны, с низким поклоном передал одному из постельничих сторожей звякнувший металлом сверток. Тот, в свою очередь, глянул на царевича, после разрешающего кивка в три движения раскидал в стороны грубую холстину и тут же чуть-чуть наклонился, демонстрируя наследнику перевязь, в кармашках-ножнах которой покоились девять одинаковых швырковых[55] «рыбок» из полосатого дамаска. Вытянутые жала узких лезвий, короткие рукояти, обмотанные грубым витым кожаным шнурком, отличный баланс… Чем старше становился наследник, тем взрослее (и дороже) становились и его игрушки.