Наследник

Разом «посвежевшая» окраска многочисленных витых столбцов и перил; из небольшого закутка убрали несколько бочек, стоявших там едва ли не с прошлой зимы; засыпали землей едва заметную водоотводную канавку в земле, о которую вечно спотыкались лошади…

«М-да, она ведь и жить рядом будет, в покоях царицы. И на семейных обедах тоже будем восседать: я по правую руку отца, а она по левую. Вот ведь не было печали!..»

По уже укоренившейся привычке тихо зайдя в покои, Дмитрий вопросительно глянул на подскочившую на ноги Авдотью (ждет?), получил утвердительный кивок и почти без остановки прошел далее. Миновал крестовую, с удивлением обозрел пустоту комнаты для занятий и замер на месте, видя, как духовник выходит из его опочивальни. В душе плеснулось что-то темное, а отец Агапий перешагнул порог, брезгливо неся перед собой большой лист бумаги, густо исчерченный непонятными ему рисунками и значками. Увидев своего подопечного, монах первым же делом сурово нахмурился и подошел еще ближе. После чего и вопросил, тряся подробную схему Посольского приказа так, словно в руке у него была не обычная бумага, а что-то донельзя мерзкое и отвратительное, наподобие порядком разложившейся и завонявшей крысиной тушки:

— Ответствуй, отрок, что это такое?!

Стараясь задавить и утихомирить само по себе заполыхавшее силой средоточие, Дмитрий коротко и притом совершенно правдиво ответил:

— Мои записи. Кто дозволил тебе искать в опочивальне и читать их?

Проигнорировав вопрос, чернорясник шагнул еще ближе, нависнув над хозяином покоев:

— Уж не богопротивные ли письмена ты творишь? Печати магические, знаки неведомые, бесовские… А ну, отрок, ответствуй своему духовному отцу, кто тебя сему научил?!

Злоба мягко толкнулась царевичу в виски и выплеснулась через глаза, на краткий миг соединив их невидимой связью, — и у Агапия разом зашумело в голове. Стало мокро под носом, вдобавок комната поплыла, словно после крепкой медовухи…

— Как смеешь ты, чернец, учинять мне допрос!

Царевич сделал шаг вперед — и это тут же отозвалось духовнику усилившейся слабостью и болезненным трепыханием сердца.

— Пес поганый!

Горло священника перехватило стальным обручем, не давая сделать даже мало-мальского вдоха, а по щекам потекли слезы. Кровавые слезы!.. От двери в переднюю раздался тихий вздох, затем бледная как мел Авдотья низко склонилась перед своим господином, одновременно собой же закрывая бессильно сползающую на пол фигуру в черной рясе.

— Димитрий Иванович, прости неразумного, не бери греха на душу!.."

"Одно страшное мгновение она была уверена, что разгневавшийся царевич ее вообще не слышит, — но нет, пугающая темнота в глазах резко просветлела, а на лицо вернулось привычное выражение спокойствия.