Развод. Бумерангом по самые я...

- Ягодка моя, простите, но вам лучше уйти. – поворачиваю ее за тонкие плечи в сторону выхода. - Обещаю, к следующему нашему свиданию выгнать этого злодея!

Старушка с сомнением оглядывает папу. Потом смотрит на меня. Тяжело вздыхает, но уходит, оставив меня с родителем наедине.

Ну и ладно. Убивать меня при свидетелях, Казанский не станет. А вздумает орать… так это даже лучше.

Я ложусь обратно и улыбаюсь, откинувшись на подушки.

- Мог бы принести апельсины. Или сушки. После отравления сушки самое то.

Отец не считает нужным ответить, даже не смотрит в мою сторону. Он проходит к окну, закрывает его.

Хлопает так, что стекла в раме дребезжат, с грохотом придвигает стул и плюхается на него – резко, тяжело. Будто пытается продавить весом пол. Казанский кажется огромным в этой маленькой больничной палате. И таким неуместным.

Я спокойно наблюдаю, как его ярость сходит на нет. Видно, как дыхание выравнивается, пальцы разжимаются, взгляд из мутного возвращает привычный серый цвет.

- Ты спугнул мою подружку, - наконец нарушаю молчание. Ненавижу, когда молчат. Вот так - напоказ.

- Эта старуха твоя подруга?! - папа морщит нос.

- А что? Ее тоже хочешь у меня увести?

Казанский корчится, словно от внезапного приступа радикулита.

- Я никого у тебя не уводил, - сквозь зубы произносит он. - Лена никогда не была твоей. Я бы в жизни не... - он резко обрывается, делает глубокий вдох. - Я тебе не враг, Тимофей. Неужели ты не понимаешь? Я твой отец. Самый близкий тебе человек.

- И именно поэтому пришел меня проведать? - подчеркнуто сладко улыбаюсь в ответ.

- Именно, - бросает он, но отводит глаза в сторону, поймав мой насмешливый взгляд. Ну да, я уже большой, обмануть как в детстве не получится.

- Просто... хочу попросить тебя перестать делать это.

- Делать что?

- Вредить мне.

- Зачем бы мне тебе вредить? - развожу руками. - Ты и сам отлично с этим справляешься!

Папа громко вздыхает. Не потому что трудно. А потому что нужно тянуть время. Видно, как он мысленно перебирает слова, будто актер перед ответственным монологом. Его лицо приобретает одухотворенное выражение.

- Тимофей, - начинает он, - я жертва в этой чудовищной истории. За что ты наказываешь меня? За ошибку? Или за то, что я впервые в жизни разрешил себе быть счастливым? - Он кладет руку на грудь.

- Я полюбил женщину. Я честно сказал обо всем жене. Я ушел. И теперь хочу развестись и поделить все по закону, а не так, как вздумалось Карине."

"Он все говорит, а я вдруг понимаю, что не смогу сдержаться. Смех вырывается из меня, как шампанское из перегретой бутылки. Я хватаюсь за живот, слезы катятся по щекам.

- Пап... - всхлипываю я, вытирая глаза, - ну нашел, кому лапшу на уши вешать! Я тебе не Янка с Полиной, которых можно сказкой об ""истинной любви"" развести.