Развод. Бумерангом по самые я...

Он все понимает. Пес понимает больше, чем некоторые мужчины.

- Может, я и правда ведьма? – где-то далеко зудит назойливая мысль. – Или проклял меня кто? Или высшие силы поставили на мне крест, наслав порчу на то, чтобы рядом были одни гондоны?

Граф скулит громче, тычется в ладонь сильнее, будто понимает мой ядовитый монолог. Его теплый язык скользит по моей руке.

- Это не про тебя, милый, - выдыхаю я, запуская пальцы в мягкую шерсть за ухом. - Ты... ты единственный достойный мужик в моем окружении. Честное слово.

Я замолкаю, прислушиваясь к своим же словам. К гулкой тишине дома.

К тиканью старых часов в прихожей.

- Ты и Тимоха.

Мда. Когда из всего твоего окружения доверять можно только пасынку и щенку... то вопросы, Карина, назревают не к мирозданию. Не к высшим силам. Не к гондонам в человеческом обличье.

Вопросы назревают к тебе.

И к твоей полетевшей кукухе.

Тишина давит виски. Я поднимаюсь и встаю перед шкафом, где висят его вещи – чужеродный островок в моем упорядоченном море платьев и строгих блуз. Мало. Черт возьми, так мало всего. Как будто он и не собирался задерживаться. Как будто знал, что не пустит здесь корней.

А теперь мне приходится… не убирать, выкорчевывать. Именно это слово вертится в голове - острое и неприятное. Каждую вещь – не взять, не сложить, а вырвать. С кровью.

Наощупь нахожу флакон парфюма. Терпкий, с нотками кожи и чего-то неуловимо теплого. Я щелкаю крышечкой - и волна воспоминаний накрывает с головой: его смех утром, губы на шее, шепот в темноте... Хватит!

Я швыряю флакон в пустой чемодан, тот с глухим стуком бьется о его дно.

Беру со стола книгу. Толстый исторический роман, который Влад читал по вечерам, ворча на автора за неточности.

Перелистываю страницы – и вижу заметки карандашом на полях. Почерк размашистый, острый, как и все другое в Яшине. Захлопываю книгу, как крышку гроба, и отправляю за духами.

Рубашки. Две. Синяя в белую полоску и черная. Обе постираны и пахнут не им, а дурацкой альпийской свежестью. Комкаю и кидаю их следом."

"Очки. Простые, в черной оправе. Он никогда не признавал их пользу, всегда забывал дома на подлокотнике дивана и смешно щурился, читая строчки в меню или вывески в городе.

Пижама. Граф, все это время наблюдавший за сборами, кинулся вперед и вцепился в подворот флисовых брюк.

Рычит. Низко, предупреждающе. В глазах – двух голубых звездочках - немого обвинения и собачьей паники:

«Ты что творишь?! Отдай!»

- Граф! Фу! - шиплю я, дергая брючину. Он в ответ рычит громче, трясет башкой, отчаянно упираясь лапами в ковер.

В любой другой момент эта картина могла меня рассмешить, но сейчас я злюсь. Ярость подкатывает волной и душит, душит. Я резко дергаю пояс штанов вверх. Граф, не разжимая челюстей, взлетает в воздух, нелепо болтая лапами.