Развод. Бумерангом по самые я...

Дверь в палату открывается с тихим скрипом. И меня сразу окутывает запах - едкая смесь дезинфекции, лекарств и немытого тела. Воздух тяжелый, спертый.

Палата на шесть коек, из них занято только пять. Взгляд скользит по лицам. Пожилая женщина, уставше смотрит в стену. Две другие что-то обсуждают громким шепотом. И… еще одна, в углу. Свернулась калачиком под простыней, в грязной, потертой до лохмотьев кофте. Кажется, ее сюда привезли прямо с улицы.

Глоток воздуха. Глубокий, через почти сомкнутые губы, чтобы не вдыхать эти запахи. Здесь ужасно, но я даже виду не подаю, что что-то не так.

Я выше этого.

Мои каблуки четко стучат по линолеуму, нарушая больничную тишину. Я иду мимо коек, мимо чужих, любопытных или пустых взглядов. Моя спина прямая. Я тверда как никогда.

Она лежит у окна. На боку, поджав ноги, смотрит в стекло, за которым - серый больничный двор.

Сначала я даже не понимаю, во что она одета. На ней не больничная одежда. Она в своем, в том, в чем ее привезли. В чем-то нелепом и абсолютно неуместном. Какой-то пеньюар, или халатик. Дорогой, шелковый, но такого неудачного белого оттенка, что на его фоне Ленина и без того бледная кожа кажется голубой.

Нет, даже синюшной, мертвенной.

Она оборачивается. Лицо осунувшееся, глаза огромные, с синяками под ними. Выглядит плохо. Настолько непривычно плохо, что на секунду что-то внутри меня сжимается. Не жалость. Нет. Проще - почти физическое отторжение.

- Я думала, ты не придешь, - ее голос тихий, слабый. Идеально подходит для роли жертвы в нашей мыльной опере.

Ставлю стул у ее кровати. Сажусь. Смотрю на нее прямо.

- Чтобы ты померла и снилась мне потом в кошмарах? – говорю, не в силах скрыть издевку. - Извини, не доставлю тебе такого удовольствия.

Ее губы слабо шевелятся, пытаясь сложиться в подобие улыбки.

- Ты уже шутишь со мной.

- Нет, - отрезаю я. – Мне не смешно. Я пришла для того, чтобы попрощаться. Решила лично поставить точку в наших взаимоотношениях.

И вот оно. Маска обиженной всеми девочки съезжает. В ее глазах мелькает настоящий, животный страх. Она понимает. Понимает, что я говорю правду. Что ее спектакль я вижу насквозь и аплодисментов не будет.

Ее рука, холодная и липкая, внезапно нащупывает мою, сжимает пальцы с неожиданной силой.

- Нет! Карина, нет! - ее голос срывается на визгливую мольбу.

Слезы, настоящие на этот раз, катятся по щекам, оставляя блестящие дорожки на серой коже. - Ты не понимаешь! Я люблю тебя! Ты для меня все, ты всех мне заменила! И маму, и бабушку, и подруг! Мне так не хватало тебя, так не хватало! Ты моя семья!

Я не отдергиваю руку. Просто смотрю на ее пальцы, впившиеся в меня, как когти. Смотрю спокойно, почти с научным интересом.

- И ты так по-родственному решила меня отблагодарить? - голос мой ровный, будто я читаю доклад. - Умно, Леночка. И очень трогательно.