Мое темное желание (ЛП)

Врачи были аналитическими людьми, не так ли?

Возможно, я мог бы объяснить ей свою ситуацию. Мои условия и положения. Все мелким шрифтом.

Мы бы подошли к этому прагматично, с широко открытыми глазами, каждый из которых мог бы что-то выиграть.

Я мог бы дать ей богатство, статус, привилегии. Но не любовь, преданность и все остальное, что сопутствует настоящему партнерству.

Она получила бы и детей, и ей даже не пришлось бы притворяться, что ей нравится, когда в нее вонзается мой огромный член.

Мы могли бы заключить удобное соглашение.

Что-то вроде деловой сделки.

Но другая часть меня, большая часть меня, понимала, что ни одна здравомыслящая женщина никогда не подвергнет себя такому существованию. Во всяком случае, не в свободном мире.

Они все хотели романтических ужинов, отпусков, достойных Instagram, разговоров по ночам, секса при свечах.

Прикосновений.

Прикосновений.

Прикосновений.

Я не мог прикасаться к людям.

Это был мой самый страшный секрет.

Я ненавидел ощущение чужой, липкой горячей кожи на своей собственной. Я не пожимал людям руки. Не хлопал людей по спине, не целовал их в щеки.

Я не обнимался, не прижимался и не целовался.

А секс?

Об этом не могло быть и речи.

От одной мысли о том, что кто-то ляжет на меня сверху, мне становилось не по себе.

Воспоминания о времени, проведенном в ловушке под безжизненной фигурой отца, бились о мою кожу, как кожаный ремень с шипами, каждый раз, когда я задумывался о том, чтобы поцеловать кого-нибудь.

Я решил пощадить крестницу своего отца.

— Нет. — Я разорвал полароид женщины между пальцами, чтобы его кусочки посыпались на пол, как конфетти. — Не интересно.

— Я никогда не надену платье, которое купила для его свадьбы. — Селеста Айи покачала головой и одним глотком опрокинула в себя виски, шлепнув стаканчик о тележку с напитками. — Я должна надеть его только на свидание.

Мама поправила пиджак, просчитывая свой следующий шаг.

Я обнажил зубы.

— Что?

Она стояла, задрав подбородок, костюм был безупречен, ни один волос не выбивался из прически. Но внутри я знал, что она разваливается на части. Каждый день я разбивал ее сердце, просыпался и делал это снова.

— Ты гей? — Это прозвучало на одном дыхании. В нем не было осуждения, скорее отчаяние.

Мольба объяснить прошедшее десятилетие.

Все, что имело хоть какой-то смысл, чтобы она могла понять, почему я не могу найти себе жену.

Должно быть, она годами держала этот вопрос в себе.

— Нет.

Если бы это было так, я бы не был одинок.

— Ты знаешь, что можешь сказать мне…

— Я не гей. Дело не в этом.

— Тогда в чем же дело?

В моей неспособности терпеть тех, кого я не могу использовать или эксплуатировать, не говоря уже о том, чтобы быть с ними ласковым.

— У меня есть стандарты.

— Никто им не соответствует.

— Ну, они не очень общительны.