Бесконечная одержимость (ЛП)

 — Лев также говорит, что ты убил его, прежде чем он смог дать много информации.

Рядом со мной вздрагивает Катерина.

— Дима, пожалуйста. — Говорит она спокойно, но ее рот сжимается по краям. — Мы не можем поговорить о чем-нибудь более приятном?

Он игнорирует ее.

— Ну что? — Кричит он, откладывая ложку. Один из сотрудников тут же вбегает в комнату и убирает все тарелки, не обращая внимания на то, едим мы или нет. Когда Дмитрий заканчивает с блюдом, мы все заканчиваем.

— Я убил его, когда убедился, что ему больше нечего нам сказать, — отвечаю я категорично.

 — Как я уже объяснял Льву, обещание чистой смерти — это инструмент торга. Если вторая половина сделки считает, что это ложь, никто больше не будет идти навстречу, и ничему из сказанного нельзя будет доверять.

Дмитрий смеется над этим, глубоким, искренним звуком, когда перед нами ставят следующее блюдо. Стейк — нежное на вид филе — с гарниром из запеченного картофеля и кукурузы со специями. Сначала он разрезает свой стейк, и я вижу, что он прожарен до черно-синего цвета, едва ли на шаг дальше сырого. Мало что трогает мой желудок, но в данный момент что-то в том, что я смотрю, как отец разрезает это еще мягкое мясо, заставляет заднюю стенку моего горла гореть от желчи.

Аппетит пропал, а жаль. Я люблю стейк."

"— Ты относишься к пыткам как к искусству. — Говорит он, усмехаясь. — Твоя жестокость смешалась с творческим духом твоей матери, я думаю. — Его искренне забавляет эта мысль. — Это средство достижения цели, сынок. И я ожидаю, что ты добьешься этой цели. Это уже вторая партия женщин, которую мы потеряли. Это деньги, которые нужно вернуть покупателям, если только мы не найдем им подходящую замену.

Но даже в этом случае они часто хотят получить хотя бы частичную компенсацию за свое ожидание. Эти связи хрупки, Иван. Эти люди могут пойти за своей плотью в другое место. Я хочу, чтобы они приходили ко мне. И каждая потерянная партия подрывает это доверие. Это вредит и другим моим делам. Ты понимаешь?

Он направляет нож в мою сторону, рассекая воздух, когда говорит это. Я не вздрагиваю, но снова чувствую, как в животе все сжимается. Я не могу не чувствовать боль, которую мне причинят, если он узнает, что я делаю.

То, что мне удается скрывать свой страх перед ним, не означает, что я не боюсь.

Я бросаю взгляд на Катерину, гадая, смогу ли я что-нибудь прочесть на ее лице. Конечно, она, женщина, должна что-то чувствовать, сидя здесь и слушая, как ее муж обсуждает продажу других женщин. Безвольных женщин, которых отправляют к покупателям, чтобы те использовали их и издевались над ними по своему усмотрению.

А еще мне всегда интересно, что она думает, когда Дмитрий вспоминает мою родную мать.