Одиночка. Трилогия (ЛП)

— Ты доверяешь ему? — спросила она таким тоном, что стало ясно: она не доверяет.

— Конечно! — я постарался вложить в ответ гораздо больше уверенности, чем у меня на самом деле было.

— Думаешь, он не соврал про тех выживших? — спросила Фелисити.

Девчонки уже успели обсудить ужин и поделиться подозрениями.

— Я верю ему. Мы должны ему верить. Ведь эти люди — наш шанс на спасение.

И Фелисити встала на мою сторону:

— Рейчел, он прав. Если мы хотим найти тех людей, нам нужен Калеб.

На счету была каждая секунда. Главное — не упустить возможность: если мы объединимся с другими выжившими, то убедить Рейчел и Фелисити покинуть Нью–Йорк будет гораздо легче.

Я вернулся в комнату, где мы вчера ужинали, и нагнулся над картой Манхэттена, которую разложил на столе Калеб. На ней стояла недопитая бутылка вина.

Он один на улице. Пьяный, с оружием. Что он там делает? Зачем ушел? Мы же собирались завтра пойти вместе, какое срочное дело не могло подождать?

Я в последний раз взглянул на карту: она была вся в пометках. Через Пятую авеню, мимо книжного магазина, на юг тянулась жирная черная стрелка с надписью возле острия: «Ракета».

Действительно, Калеб рассказывал, что нашел застрявшую в стене целехонькую ракету. Рядом была сделана приписка красной ручкой: «Может, военные ищут ее?».

Неужели он пошел туда за этим? Один посреди ночи? Безумие!

На самом ли деле Калеб нашел в Челси Пирс выживших, или их породило его воображение? Во многом он напоминал меня — такого, каким я был в первые двенадцать дней. Я старался, чтобы каждая минута была занята, ни мгновения не сидел на месте — лишь бы не сойти с ума. Калеб явно не желал принимать реальность. Может, конечно, мне все виделось в мрачном свете и никакой депрессии у Калеба не было и в помине.

Но он точно что–то скрывал. Может, он давал волю чувствам в комиксах, над которыми работал. Может, у него была какая–то тайна.

Необязательно понимать человека — достаточно ему доверять.

Калеб — мой друг, а сейчас дружба важна, как никогда. Я раздраженно ударил кулаком по стене, а потом еще раз, и еще — я бил, пока не стало больно. Город сожрал очередной день.

Вздохнув, я стал складывать карту и вдруг заметил пометку: в районе Верхнего Ист–Сайда был нарисован черным маркером кружок, а рядом кривыми печатными буквами — Калеб был пьян, когда писал — одно–единственное слово: «Мама».

Родительский дом!

Озираясь по сторонам, я шел на север, туда, где жила семья Калеба. Ветра не было, и ночную улицу наполняли звуки, которых я раньше не замечал: вот зашуршал, сползая, какой–то обломок в общей куче, вот треснул под ногой кусок кровли.

Отсюда было недалеко до здания ООН: вполне возможно, оно разрушено или выжжено изнутри, как другие. Там не осталось никого из тех, с кем я познакомился в лагере.