Одиночка. Трилогия (ЛП)

Я простоял так минут пятнадцать, прислонившись спиной к металлической обшивке, чтобы ледяной алюминий не обжигал лицо.

Я вглядывался в темноту, но не видел признаков движения. Вслушивался, но ничего не слышал. Пусто. Я медленно сполз вниз и сел на край какой–то кучи мусора. Ноги чуть–чуть не доставали до лужи с пепельно–снежной жижей. Руки безвольно повисли вдоль тела.

Неудобно подогнутые колени болели, пальцы на левой руке покраснели и опухли. Я посмотрел на голые руки — они дрожали от холода — и натянул перчатки. Снова уставился в пустоту, ловя каждое движение, каждый шорох.

Я быстро пошел на восток. Луна хорошо освещала дорогу. На углу Лексингтон–авеню и Семьдесят первой улицы горел дом: сигнальный костер в пять этажей. Хищные языки пламени вырывались из окон и проема входной двери. Скоро пожар, подобно раку, захватит соседние дома. Я посветил фонариком на сложенную карту: дом семьи Калеба находился на квартал восточнее.

Метрах в пятидесяти появились два человека. Я не сразу понял, охотники это или выжившие, но когда они остановились и, по очереди нагибаясь к сточной канаве, чтобы попить, стали смотреть на пожар, сомнений не осталось.

«Глок» я держал в правой руке, а левую не чувствовал от холода. Я вообще ничего не чувствовал.

Обернувшись, я увидел на фоне красно–оранжевого зарева двух несчастных охотников. Они стояли там, где еще недавно стоял я, и смотрели на языки пламени, согреваясь его теплом. Не такими уж и разными мы были. И я четко понял то, что и так, в общем–то, было ясно: никогда, ни при каких условиях я не стану нападать первым.

Фонариком я выхватывал номера домов на зеленых навесах над подъездами. Где–то здесь должен быть мой друг."

"Я проходил дом за домом, вглядываясь в каждый подъезд — пусто. Только немые улицы с холмиками обледенелых и засыпанных снегом трупов.

Неужели так все и кончится? Вот так просто? Этот мир будет поглощать нас одного за другим, пока не сожрет всех.

Я постарался отогнать от себя эти мысли. Было холодно, очень холодно. Я шел на юг, смотрел по сторонам, и заставлял себя думать о том, что скоро мы выберемся из Нью–Йорка и отправимся на север, оставив все ужасы позади.

На противоположной стороне улицы разбилось стекло. Щелкнув фонариком, я заскочил под первый попавшийся навес, вжался в стену и, зажмурившись, прислушался.

Из подсознания упрямо выплыла давняя картинка: тот охотник, оторвавшийся от теплой кровоточащей раны и смотревший прямо мне в глаза. Я никогда не забуду его лицо: оно стало для меня воплощением мирового зла, воплощением смерти.

Ледяной холод, идущий от промерзшей кирпичной стены, пробирал до костей даже сквозь теплую одежду.