Многие мертвы (ЛП)

“Мой брат погиб, защищая вас, - сказал Соллис, внезапно разозленный их раболепием перед женщиной, которую они никогда не видели. Женщина, которую он иногда подозревал, могла быть каким-то мифическим созданием их шаманов, бессмертной иллюзией, созданной для того, чтобы держать их в страхе перед несуществующими богами. “Если вы все умрете здесь, его жертва ничего не значит.”

“Это значит, что человек, который был нашим врагом, помог нам вернуть нашу честь,-ответил Фел-ахким. “Это значит, что наши кланы снова произнесут наши имена, и наши истории будут рассказаны у костра без упрека и стыда.- Он протянул руку к сооруженному им барьеру, указывая на то, что находилось за ним. - То, что командует этими зверями, еще не убито. Беги, как никчемная собака, если хочешь, синий плащ. Мы-лаковые Дервахимы, которые скоро будут искуплены в глазах богов. Мы останемся здесь.”

Соллис искал в уме какой-нибудь довод, чтобы поколебать их, но знал, что это напрасно. Что оставляло ему выбор: остаться и умереть, после того как он был вынужден наблюдать, как женщина выполняет свои ужасные обещания, или найти туннель и уйти со Сментилом и Элерой... и детьми.

“Нет,-решительно заявил Фель-ахким, когда Соллис поднял этот вопрос. - Они остаются с нами. Существо идет за ними. Они остаются.”

- Они невинны!- Взорвался Соллис, надвигаясь на строителя и протягивая руку к мечу. “Они не заслуживают того, чтобы быть обреченными кровавой игрой твоей Малессы.”

Сментил подошел к нему, а Красноухий отвернулся от костра Оськина, чтобы присоединиться к ним и посмотреть на изгнанные клинки, и низкое рычание вырвалось из его горла. Фель-ахким скрестил руки на груди, а Лонак за его спиной напрягся в ожидании боя.

“Да, они невинны, - сказал строитель. “Но они Лонахимы и с рождения научились чтить слово горы. Если ты будешь сражаться с нами, ты умрешь, а они останутся.”"

"Рука Соллиса напряглась на рукояти меча. Он не сомневался, что Лонак прав. Их было слишком много для него, его брата и Скорбящей собаки, чтобы победить. Тем не менее, он обнаружил, что его гнев нарастает. Ярость была для него редким чувством. Частые раздражения в жизни Ордена и возбуждение в бою-это одно, но ярость-совсем другое. Это было то, что, как он думал, он отдал тростям мастеров в доме ордена. Теперь он обнаружил, что она вспыхнула вновь. Это были дети, он знал это. Их бедственное положение всколыхнуло давно похороненные воспоминания о голоде и холоде, перенесенных в дюжине разрушенных лачуг, о том, как мать тащила его из одной горящей деревни за другой, когда они бежали от войн короля. А потом настал день, когда она отвела его в миссионерский дом Шестого Ордена в пограничной деревне, названия которой он до сих пор не знал.